Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Глава 2

Утро началось с кофе. Он был хороший. Настоящий. Из турки, которую я купил на барахолке за триста рублей и которая окупила себя на второй день, потому что без утреннего кофе мой мозг отказывался переходить из спящего режима в рабочий.

За окном было серо. Питерская слякоть покрывала тротуар ровным слоем, фонари горели тускло, а редкие прохожие передвигались перебежками от козырька к козырьку, как существа, эволюционно не приспособленные к дождю и смирившиеся с этим фактом. Нормальное утро, от которого хотелось завернуться в плед и не выходить из дома.

А в Пет-пункте было тепло. Жёлтый свет лампы, запах кофе, тихое гудение обогревателя. Из стационара доносилось мерное посапывание Пухлежуя, карамельный запах Искоркиных пузырей и ровное шипение нейтрализатора в террариуме Шипучки.

Привычная утренняя симфония, к которой я привык, как привыкают к будильнику — сначала раздражает, потом без него невозможно проснуться.

Ксюша пришла в семь тридцать. Повесила куртку, надела халат, заправила волосы в хвост и осталась стоять у вешалки, сложив руки за спиной, с прямой спиной и поднятым подбородком.

Я допивал вторую чашку, когда дверь приоткрылась. Робко.

На пороге стоял Саня.

Фингал под глазом стал жёлто-фиолетовым, губа ещё припухла, и весь его облик транслировал странную смесь покаяния и надежды. Покаяния за содеянное и надежды на то, что Миха передумал, что вчерашний разговор был сном, стрессом, шуткой, и сейчас друг скажет «да ладно, проехали, иди домой».

Я допил кофе. Поставил кружку на стол. Посмотрел на часы.

Восемь ноль две.

— Опоздал, — констатировал я.

Саня открыл рот для оправдания, но я его не услышал, потому что уже поворачивался к Ксюше.

— Ксюша, — произнёс я тоном командира, передающего подразделение заместителю, — Шестаков в твоём полном распоряжении. Задачи, график, контроль на тебе. Если будет саботировать, докладывай.

Ксюша коротко, по-военному кивнула. И что-то в её обычно рассеянных глазах, обычно извиняющихся перед каждым стулом, о который она спотыкалась, переключилось.

Девочка, которая роняла стерильные лотки и путала флаконы, исчезла. На её месте стояла другая Ксюша — Ксюша с прямой спиной, сжатыми губами и взглядом старшего надзирателя, обнаружившего в камере непорядок.

Она молча отошла к подсобке и вернулась через пятнадцать секунд. В руках держала пластиковое ведро, швабру и нечто, при виде чего Саня попятился.

Фартук. Клеёнчатый. Розовый. С рюшами по краю.

Где она его раздобыла, оставалось загадкой. Вчера вечером этого фартука в клинике не было — я знал содержимое каждого шкафа и каждого ящика, профессиональная привычка. Значит, принесла из дома. Продумала и подготовила. Какая молодец.

Я посмотрел на Ксюшу с новым уважением. Девочка училась быстрее, чем я рассчитывал. Причем в неожиданных направлениях.

— Ксюх, — Саня уставился на фартук с выражением человека, которому предложили прыгнуть с моста в ледяную Неву, — ну фартук-то зачем? Я ж бизнесмен…

— Ты чернорабочий на исправительном сроке, Шестаков, — отрезала Ксюша голосом, в котором не осталось ни грамма привычной мягкости. — Надевай. И начни с плинтусов. Они в приёмной не мыты со дня открытия.

Саня посмотрел на меня. Я допил остатки кофе и пожал плечами: сам заварил — сам расхлёбывай. Помощи не будет.

Он принял фартук. Натянул его на себя. И я чуть не рассмеялся.

Зрелище, от которого у Феликса случился бы припадок классового восторга. Ведро встало у ног, швабра легла в руку, и Саня Шустрый, контрабандист, логист, «специалист по деликатным решениям», начал елозить мокрой тряпкой по линолеуму с энтузиазмом приговорённого к каторге.

Ксюша стояла над ним, скрестив руки, и контролировала процесс. «Тряпку отжимай.» «Сильнее.» «Углы пропускаешь.» «Под стеллажом протри, там пыль.»

Саня тихо матерился сквозь зубы, тряпка шлёпала по полу, ведро скрипело, и в этот момент из стационара донёсся голос. Скрипучий. Торжественный. С интонацией оратора, вышедшего на трибуну перед стотысячной толпой.

— Люмпен-пролетариат, принуждённый к унизительному труду! Жалкое зрелище! — Феликс просунул клюв между прутьями клетки и навёл на Саню один жёлтый глаз, круглый и немигающий. — Даже не пытаешься сбросить оковы капитала! Где твоё достоинство, рабочий? Где классовое сознание⁈

Саня выпрямился, и швабра замерла в руке.

— Слышь, ты, пернатый Маркс, — процедил он в сторону стационара, — заткни клюв, пока я из тебя чучело не…

— Не нервируй пациента, Шестаков! — Ксюша шагнула вперёд, и Саня вздрогнул, будто его ткнули электрошокером. — Мой молча!

— Правильно! — одобрил Феликс из клетки. — Пролетарий должен трудиться в тишине и смирении! Партия следит за тобой!

Саня посмотрел на Феликса. Лицо его выражало такое количество эмоций одновременно, что я удивился, как оно не лопнуло по швам.

Я стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и широко, искренне улыбался. Так, как не улыбался давно. Улыбка от которой болели щёки и которая не хотела уходить с лица.

Наказание работало идеально.

Швабра зашуршала по линолеуму. Ксюша инспектировала плинтусы. Феликс комментировал. Утро в Пет-пункте шло своим чередом.

Я оставил ситком в приёмной и ушёл в стационар.

Работа ждала, и она была важнее зрелищ, хотя зрелище Сани Шустрого в розовом фартуке стоило того, чтобы задержаться ещё на минуту.

Йорк лежал на том же месте, где вчера его оставила Ксюша — на коврике в тёплой зоне стационара, рядом с ванночкой Искорки. Карамельный пар от воды обволакивал его, и в этом тепле пёсик спал, свернувшись калачиком, мордочка спрятана под лапой.

Потухший, как фонарь, из которого вынули лампу.

Блюдце с витаминным раствором стояло рядом, и по уровню жидкости я определил, что за ночь йорк выпил примерно треть — немного, но хоть что-то. Организм принимал питание, значит, базовые функции в порядке.

Я натянул перчатки. Латекс обтянул пальцы привычной второй кожей. Осторожно взял йорка со стола — полтора килограмма, тёплый, вялый, глаза приоткрылись и тут же закрылись. «…спать… тепло… не двигаться…» — голос эмпатии был тихий, как шелест бумаги. Усталость, глубокая и ватная, пропитавшая каждую клетку маленького тела.

Я положил его на смотровой стол в операционной. Направил лампу. Белый круг света лёг на серую шерсть, и в этом свете йорк выглядел ещё бледнее — призрак собаки, тень от тени.

Навёл браслет.

[Вид: Неоновый Йорк-терьер |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 1 — Ловкость: 2 — Живучесть: 1 — Энергия: 1

Состояние: Истощение эфирных желез, критическое. Дефицит Энергии. Обезвоживание лёгкой степени]

Те же показатели, что вчера. Энергия — единица из пяти.