Огонь с небес - Роман Смирнов

Демьянов козырнул. Колонна двинулась дальше к месту, которое им отвели, к отдыху, которого они заслужили. Тимошенко смотрел им вслед и думал о том, что война делает с людьми. Одних ломает. Других закаляет. Демьянов и его люди были из вторых.

— Товарищ нарком. — Адъютант, запыхавшийся. — Срочное донесение из Москвы. Товарищ Сталин на проводе.

Тимошенко развернулся, пошёл к штабу. Сталин на проводе это значит, что-то важное. Сталин не звонил по пустякам.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Семён Константинович. Обстановка.

Голос Сталина был ровным, спокойным. Как всегда. Тимошенко за две недели не слышал в этом голосе ни паники, ни раздражения, ни страха. Только работа. Только вопросы и ответы. Только война.

— Минск оставлен вчера в двадцать три ноль-ноль. Армия отошла к Борисову. Потери за шестнадцать дней тридцать пять тысяч убитых, раненых и пропавших. Техника сорок процентов потеряно. Но армия боеспособна.

— Немецкие потери?

— По нашим оценкам около двухсот танков под Минском. Пехоты до тридцати тысяч.

Пауза. Короткая, значительная.

— Соотношение улучшается.

— Да, товарищ Сталин. Улучшается.

— Березина. Сколько её продержите?

— Неделю минимум. Две если будет подкрепление.

— Будет. Первые части прибудут через трое суток.

Тимошенко почувствовал, как что-то внутри него тугое, сжатое чуть ослабло.

— Понял, товарищ Сталин.

— Держите Березину. Изматывайте их.

— Понял.

— Хорошо. Держитесь.

Гудки. Тимошенко положил трубку, постоял секунду, глядя в стену. Сталин был прав. Время — главный ресурс. Время, за которое заводы производят оружие, резервы выдвигаются к фронту, страна перестраивается на военный лад. Время, которое он покупал кровью своих солдат.

Ночью он вышел на берег. Не спалось. Вторые сутки без сна, и тело давно перестало требовать отдыха. Просто существовало, функционировало, как машина. Голова болела — тупо, постоянно, где-то за глазами. Но это была привычная боль, фоновая, он научился её не замечать.

Березина лежала перед ним чёрная, блестящая в свете звёзд. На том берегу огни. Костры, фонари, фары машин. Немцы не скрывались. Зачем скрываться, когда ты сильнее? Но сильнее ли? Тимошенко смотрел на эти огни и думал. Двести километров за шестнадцать дней. В плане «Барбаросса» — он знал этот план, Сталин показывал, — предполагалось триста. Отставание сто километров. Минск должен был пасть на шестой день пал на шестнадцатый. Десять дней разницы. Десять дней, за которые ушли на восток тысячи эшелонов с оборудованием, с людьми, с детьми.

Дети. Он вспомнил донесение, которое читал вчера. Эвакуация из приграничной полосы — завершена до пятнадцатого июня. Сотни тысяч детей — в Саратове, в Куйбышеве, в Казани. В безопасности. Не под бомбами, не под оккупацией. Живые.

Сталин знал. Каким-то образом знал заранее. Знал, что война начнётся двадцать второго июня. Знал, что главный удар будет на Минск. Знал, что авиацию нужно рассредоточить, что детей нужно вывезти, что резервы нужно подтянуть. Откуда знал — Тимошенко не спрашивал. Не его дело. Его дело воевать.

Глава 3

Переправа

Демьянов лежал на соломе, в сарае, который им отвели под постой. Рядом спали его люди — вповалку, кто где упал. Храп, бормотание, чьи-то всхлипы во сне. Двести восемьдесят три человека. Всё, что осталось от шестисот.

Который час? Он посмотрел на часы — трофейные, немецкие, снятые с убитого офицера на третий день войны. Пять утра. Двое суток отдыха закончились. Пора. Встал, потянулся. Тело болело — всё, от шеи до пяток. Две недели без нормальной еды, без нормальной жизни. Организм держался на чём-то таком, чему нет названия — не адреналин, не воля, что-то другое. Может, привычка. Может, упрямство.

Плечо ныло. Осколок вошёл неглубоко, фельдшер вытащил, перевязал, сказал — заживёт. Заживёт, конечно. Если не убьют раньше. Демьянов вышел из сарая. Утро было прохладным, с лёгкой дымкой над рекой. Туман не такой густой, как вчера, солнце уже пробивалось сквозь облака. Иллюзия мира. На минуту, на две.

Позиция его батальона — точнее, того, что от него осталось — располагалась у деревни Студёнка. Историческое место, как сказал кто-то из штабных. Здесь Наполеон переправлялся в 1812-м, бежал из России, терял армию в ледяной воде Березины. Демьянов не знал, правда это или легенда. Да и какая разница. Окопы тянулись вдоль берега — свежие, вырытые за последние двое суток. Полного профиля, с ходами сообщения, с блиндажами для укрытия от артиллерии.

— Товарищ майор!

Он обернулся.

— Что?

— Наблюдатели докладывают: немцы на том берегу. Много. Подтягивают понтонное имущество.

Демьянов кивнул. Ожидаемо. Немцы копили силы, подтягивали резервы, готовили переправу. Теперь начнётся.

— Сколько их?

— Точно сказать трудно, дымка. Но по звукам много техники. Грузовики, может, танки.

— Танки не переправить без моста.

— Понтоны, товарищ майор. Понтонный мост держит тридцать тонн.

— Неприятно, не хотелось бы допускать возведения достаточно прочной переправы. Где Васильев?

— У орудия. Ждёт.

Демьянов пошёл к позиции Васильева. Окоп на небольшой возвышенности, с хорошим обзором на реку. Отсюда видно триста метров в обе стороны когда нет тумана. Сейчас дымка редела, и видно было метров сто пятьдесят. Васильев сидел на дне окопа, прислонившись спиной к земляной стенке. Гранатомёт лежал рядом — труба, обмотанная тряпкой, чтобы не блестела. Одиннадцать гранат всё, что осталось.

— Как настроение, Васильев?

Парень поднял голову. Лицо осунувшееся, под глазами тени.

— Нормальное, товарищ майор. Жду.

— Чего ждёшь?

— Танков. Чего же ещё.

Демьянов усмехнулся. Чего же ещё. Простой ответ. Правильный.

— Помнишь, что я говорил? Пятьдесят метров. Не дальше.

— Помню. Пятьдесят метров, в борт, за башню. Там тоньше.

— Молодец. После выстрела сразу уходи. Не жди, не смотри. Стрельнул — и в укрытие. Понял?

— Понял, товарищ майор.

Демьянов положил руку ему на плечо. Секунду подержал. Потом убрал и пошёл дальше. Конечно же Васильев и так уже выучил порядок действия, но порядок… тот самый порядок требовал проинструктировать его ещё раз.

Сорокин сидел в другом окопе, метрах в ста. Карабин СКС с оптикой — редкость, штучная вещь. Сорокин берёг его, как ребёнка. Чистил каждый вечер, смазывал, проверял прицел. У него на счету было больше всех — сорок три подтверждённых. Офицеры, пулемётчики, наблюдатели. Те, кто высовывался. Те, кто думал, что далеко значит, безопасно.

— Сорокин. Готов?

— Всегда готов, товарищ майор. Как дымка разойдётся начну.

— Приоритеты помнишь?

— Офицеры. Потом расчёты орудий. Потом