Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

* * *

Глава 2

Дверь затворилась за мной без стука.

Ну вот. Доигрался. Письмо принца, вензель с короной на сургуче, подпись члена императорского дома. А уперлось все в бумажку, которой нет и взять негде. Свидетельство о четырех курсах. Не было его и не будет. И советник ведь кругом прав, вот что досаднее всего. По букве не подкопаешься. Сам бы на его месте уперся не хуже. Хотя нет. Не уперся бы. Но ладно. Что теперь.

До Тверской доехал быстро. В лечебнице поднялся прямо в ординаторскую и пальто снимать не стал.

Беликов перекладывал какие-то бумажки, Веденский писал рядом, низко склонившись над листом. Лебедев привалился к подоконнику с незажжённой папиросой, Кулагин грел ладони о чашку давно остывшего чая. Все четверо обернулись разом.

— Ну? — Беликов отложил перо. — Оформили?

— Нет.

— Как так нет? У вас же письмо.

— Письмо есть. Диплома нет.

Я сел на стул и коротко рассказал о том, что случилось. Зауряд-врача жалуют единственно тем, кто отучился минимум четыре курса, так записано в Положении с девяносто первого года. Советнику подавай свидетельство университета. Нет свидетельства, нет назначения. Письмо принца он прочитал, внимательно прочитал, развел руками и убрал в ящик стола.

Беликов снял очки. Помолчал. Я заметил, как у него отпустило плечи, словно сняли с него куль муки. Веденский тоже повеселел. У Лебедева в углу рта дрогнула усмешка.

— Вот и славно, — сказал Беликов, и в голосе прорезалось подобие радости. — Сама судьба вас отводит, Вадим Александрович. Сама. Без чьей-то помощи.

— Александр Павлович…

— Да вы послушайте сперва. — Он подался вперед через стол. — Ну какая вам Маньчжурия, голубчик? Что вы там забыли? Грязь по колено, вши, тиф в каждом бараке, шрапнель над головой. Одни едут и не возвращаются вовсе, другие возвращаются без руки или без ноги. А тут у вас наука. Внедрим их по столичным больницам, спокойно, толково, без единого выстрела. Неблагонадежность вашу рано или поздно снимем, так или иначе. Оставайтесь, и делу конец.

Лебедев поддакнул из угла, вынув папиросу.

— Дельно говорит. Я тебе, Вадим Александрович, то же самое неделю назад вдалбливал. Война эта никому не нужна, ни нам, ни японцу. А ты в нее головой вперед.

Кулагин поставил чашку.

— Никакой радости на войне нет.

Сам он недавно вызывался ехать, а теперь, видно, передумал или просто присоединился к общему хору. Веденский тоже тут как тут.

— Не вышла бумага, и слава богу. Хоть один разумный человек в управлении сыскался.

Все они смотрели на меня и ждали. Ждали, что я кивну. Что выдохну с облегчением, скажу: ну нет так нет, судьба, ничего не попишешь, остаюсь. И всем сразу полегчает.

Удобно ведь как. Все за тебя решили. И закон против, и начальство против, и совесть чиста. Сиди в теплом кабинете, выращивай плесень на дынях, мажь зеленкой. Работа врача не сахар, но на передовой в тысячу раз тяжелее.

— Нет, — сказал я.

Беликов вздохнул.

— Что нет? — спросил он. Хотя, конечно, все понял.

— Поеду. Решено, и переигрывать не стану. Принц обещал снять с меня неблагонадежность, если я поработаю там. Другого такого случая мне никто не поднесет, ни через год, ни через десять. А бумажку про четыре курса я как-нибудь перешагну.

— Через Положение Российской империи перешагнете? — хмыкнул Лебедев.

— Через принца. Поеду на прием.

Беликов смотрел на меня долго, поверх очков. Потом снял их, протер платком, надел снова. Уговаривать дальше он не станет, это было видно без слов.

— Железный вы человек, Вадим Александрович, — сказал он наконец. — На свою же голову железный.

— Какой есть.

— Ну, бог с вами. Раз напролом, так напролом. — Он отодвинул стул и грузно поднялся. — Тогда помогу вам, куда деваться. Не будем терять времени.

Беликов подошел к телефону, снял рожок, крутнул рычаг вызова.

— Барышня. Приемную его высочества принца Ольденбургского. По очень срочному делу, жду. — Долгая пауза, треск, щелчки в трубке. — Потапов? Беликов беспокоит, городская лечебница на Тверской. Тот самый случай, изволите помнить. С Дмитриевым вышла заминка в управлении. Уперлись в Положение, отказывают в зачислении без диплома или обучения на нескольких курсах.

В телефоне что-то начали говорить. Беликов слушал, и брови у него лезли вверх.

— Так. Понял. Сей же час.

Он повесил рожок и обернулся.

— В приемной ответили без церемоний. Везите его сюда немедля, покуда его высочество не уехал. Извозчика я прикажу позвать. Езжайте, Вадим Александрович, и не мешкайте. Хотя лучше, конечно, не ехать.

Я назвал адрес, сел, и пролетка пошла по мокрому булыжнику, подскакивая на стыках. Дорогой я перебирал в уме, что и как говорить.

В приемной встретил меня сам Потапов.

— Помню вас. Его высочество примет, только говорите коротко, у него через четверть часа выезд.

Принц стоял над раскрытой папкой, в пенсне, и поднял глаза, едва я переступил порог.

— Аааа. — Он стянул пенсне. — Что у вас опять стряслось? Потапов докладывает, в управлении застряли. Я же письмо написал. Своей рукой! Чего им еще надобно?

— Свидетельства университета, ваше высочество. Положение девяносто первого года. По нему звание зауряд-врача дают единственно тем, кто прошел четыре курса. Ни диплома, ни свидетельства о курсах у меня нет. Письмо ваше он прочитал внимательно и убрал в стол. Сказал, что подпись на предписании ставит своей рукой, отвечать за лекаря без диплома будет тоже сам, а потому Нельзя никак.

Лицо принца стало наливаться кровью, медленно, от шеи вверх. Под бакенбардами заходили желваки.

— Нельзя никак, — повторил он негромко. — Я пишу личное предписание, а он мне «нельзя» говорят. Бумагу мою, говорите, в стол убрал?

— В стол, ваше высочество. И задвинул до упора.

Принц не ответил. Шагнул к столу, сдернул рожок с тяжелого деревянного аппарата и крутанул ручку сбоку так, что весь ящик дрогнул на сукне.

— Барышня! Главное управление Красного Креста. Живо, я жду!

Он прижал рожок к уху и дышал тяжело, аж с присвистом. Потапов у двери замер. Я отступил на полшага.

— Кто у аппарата? Узнали, кто с вами говорит? Я рад, что «конечно». А теперь слушайте и не перебивайте.

А потом