Дальнобойщик - Максим Анатольевич Макаренков

Ни слова не сказал, даже когда городовой и отчего-то такой же погруженный в свои мысли Горюнов провели его через комнату с клеткой-«обезьянником», толкнули дверь – за ней тянулся короткий коридорчик, в конце которого оказались две маленькие камеры. Почти такие же, как «обезьянник», но в этих были еще и откидные столики, на койках – тонкие матрасы, аккуратно свернутые одеяла и даже подушки.

– Ладно, Дима, распорядок знаешь, заселяйся, потом Горюнов тебя в душ отведет, переоденешься, да и после обеда приступишь к благоустройству родного Бобровска.

Брязгин почти дружески хлопнул индейца по плечу и ушел.

Хуц-Ги-Сати щурился от теплого солнышка и против воли улыбался, до того хорошо было снова оказаться на свежем воздухе. Воздух действительно был свежим, погода отличной, день перевалил за середину и потихоньку двигался к вечеру, покормили, по меркам полицейского участка, просто шикарно. Горюнов выдал синий комбинезон, сунул метлу и повел «проводить общественно полезные работы в соответствии с уложением».

Общественно полезные работы оказались подметанием территории местной школы, на которую Хуц-Ги-Сати старался не пялиться. Оказалась она обнесенной невысоким заборчиком, вдоль которого росли березки. Само здание было двухэтажным, с широкими окнами и плоской крышей. Флага над крышей не наблюдалось, оказалось, он укреплен у входа в школу.

Пустую и тихую по летнему времени.

– Что, вспоминаешь, как тебя Сергеичева за ухо выводила? – хмыкнул Горюнов.

Хуц-Ги-Сати лишь дернул плечом и решил промолчать.

– А как ты тарарам поднял, чтоб меня с Маринкой Близневской в школьной радиорубке не застукали, помнишь? – в голосе Горюнова были и ностальгия, и улыбка… И еще что-то, чего Хуц-Ги-Сати не понимал. – Помнишь, Дим?

Надо было отвечать.

– Что было, то прошло. Давай командуй, – буркнул индеец и взял на заметку: значит, учился он вместе с копом, да еще, похоже, и друганами они были. Во влип…

Горюнов вздохнул и кивнул.

– Давай, мети. Отсюда и до ужина.

Мел он действительно до ужина, после чего Горюнов проводил его обратно в полицейский участок, проследил, пока приговоренный к искуплению трудом примет душ, проводил в камеру и принес ужин.

Хуц-Ги-Сати с аппетитом – метлой-то намахался – уплетал ужин и слушал голоса, доносившиеся из-за неплотно закрытой двери.

Хлопала дверь, кто-то входил, выходил, раздавался командирский бас Брязгина, знакомый уже голос Горюнова, еще чей-то. Наверное, тоже копа, прикинул индеец.

К вечеру включили радио.

Индеец стал вслушиваться еще внимательнее, надеясь услышать новости, но Брязгин кому-то бросил:

– Семеныч, «Напевы Юкона» поставь, а?

Послышались треск и свист, а потом чистый протяжный женский голос негромко запел о несчастной любви какой-то Маруси-казачки к «колошу-молодцу, с моря живущему, сердце девичье тоской рвущему». Мелодия была незнакомая, но что-то чувствовалось в ней близкое, да и слова некоторые проскакивали такие, что Хуц-Ги-Сати их почти узнавал. Будто бы и тлинкитские, но бывшие в обиходе у чужих людей и приспособленные ими для своих нужд.

«Они крадут даже наш древний язык», – думал индеец, лежа на койке и слушая о бедной Марусеньке, что всю жизнь прождала своего суженого, ушедшего в «море студеное, море недоброе», да и не вернувшегося к ней.

Лишь совсем к ночи, когда в участке остался лишь дежурный – худой, морщинистый, по виду тлинкит, которого остальные называли Карпом Семенычем, удалось послушать новости.

Слышно было хорошо, молчаливый Карп Семеныч сделал радио погромче, да и дверь прикрыл неплотно, так что Хуц-Ги-Сати хорошо слышал, как полицейский настраивал приемник на другую станцию. Остановился там, где мужские голоса что-то оживленно обсуждали. Говорили о каких-то непонятных местах и людях, обсуждали какую-то «новую трактовку жизни за царя», гастроли какой-то Мариинки по Приморскому и Аляскинскому краям, один из голосов отчего-то горячился и говорил, что выступать солистам Мариинского в Вегасе – это просто унизительно, тем более что и гонорары янки платят просто недостойные звезд мирового уровня. Второй увещевал сытым таким бархатным голосом, мол, «батенька, расценивайте это как жест человеколюбия, коими издавна славна великая Русь. Кто, если не мы, познакомит дикие народы с наилучшими образцами мировой культуры?»

Под этот рокочуще-баюкающий баритон он и уснул.

На следующее утро Горюнов снова повел на школьный двор. Поднял отчего-то раньше, чем обычно, но индеец выспался на удивление хорошо. Даже обычная послепохмельная хандра не доканывала, хотя обычно после крепкой пьянки он проваливался в тоскливую ненависть к себе и миру, все вокруг казалось серым и стылым, а в душе ворочался тяжелый ком брезгливого раздражения.

Спасали только новая бутылка или рейс.

Хуц-Ги-Сати любил долгие рейсы. Любил останавливаться в маленьких городках и молча смотреть, как живут люди. Любил запахи придорожных кафешек и ощущение чистых, хотя и давно выцветших простыней в мотелях.

Кхм… отозвался организм… Ну и девочек на этих простынях он тоже того… любил.

В рейсе надо было быть трезвым, поэтому на трассе он дрался редко, старался в разборки, которые неизбежно случались у дальнобоев, не встревать, но не только монтировку и биту, но и «Глок» с собой возил.

«Интересно, как тут у них», – подумал он и осмотрелся. Наверное, раз этот мир злые духи придумали, то в нем должно быть много опасности… Но если они его специально… «морочат», всплыло в голове незнакомое, но понятное слово… может, наоборот, будут показывать, как тут хорошо да мирно.

И понял, что соскучился по дороге. Вдруг захотелось положить руки на руль ставшего родным Kenworth W990, выставить маршрут на навигаторе и рвануть… пусть даже к Мексике, хотя те края он не любил, больно жарко да суматошно.

Злые нервные мексы частенько напрыгивали, пытались отобрать груз. Некоторые парни вроде Фредди Гастрита таскали с собой штуки типа укороченных румынских АК, а то и целые арсеналы.

Проклятье, а тут вообще есть Мексика?

А здесь у него есть трак?!

Вдруг прошиб холодный пот. Этот… исправник вроде что-то бормотал, что он тут дальнобоит, но как теперь-то быть, надо же откуда-то все вспоминать…

Ладно, будем разбираться шаг за шагом.

«Воин не должен спешить, воин не должен пытаться понять все и сразу. Воин знает цель и идет, выверяя один шаг за другим, сосредотачиваясь только на том, что делает сейчас», – зазвучал в голове спокойный голос Человека Без Лица.

Это он правильно говорил, так и будем действовать.

Он огляделся.

Народа на улицах опять немного.

Машин, кстати, тоже.

Сейчас, когда схлынуло первое изумление, он начал присматриваться к мелочам.

Вон возле лавки с вывеской «Всегда свежие овощи и лучшие фрукты» остановился потрепанный внедорожник, водитель выключил двигатель, из окна донеслось протяжное: