Яд Павильона Глициний - Виталий Хонихоев

у дальнего края пруда и двинулась к нам, и под её ногами не было ни лодки, ни плота, ничего, а только чёрная вода, и эта вода чуть подавалась, чуть всплёскивала вокруг её ступней при каждом шаге, и расходилась мелкими кругами, и в этих кругах ломалось и дробилось отражение луны. Длинные рукава её свисали почти до самой воды и волочились по ней, оставляя за собой два расплывающихся, гаснущих следа. Распущенные волосы падали ниже пояса. Шла она медленно, плавно, не сгибая колен, не качаясь, — так, как ходят во сне или как, должно быть, ходят утопленницы, поднявшиеся со дна навестить живых.

Кто-то из дам в верхнем ряду тихо ахнул и тут же прикрыл рот рукавом. Госпожа за два места от нас — сложила пальцы в защитный знак, торопливо, мелко, у самого подола, чтобы не заметили. И я поняла, что не я одна на мгновение поверила, что вижу онрё — гневный дух, идущий по воде требовать своё у все еще живых обитателей дворца.

Потом за первой из черноты выступила вторая такая же, и третья, и они тоже пошли по воде, по разным дорожкам, и стало их на пруду много — белых, медленных, безмолвных, дробящих ногами лунный свет.

Мостки — поняла я. Под водой, на палец, на два пальца ниже чёрной глади, проложены мостки — узкие дорожки настила, утопленные ровно настолько, чтобы вода прикрывала их и отражала луну, но не настолько, чтобы танцовщицы по щиколотку проваливались. Они идут по этим невидимым тропам, и вода им до подъёма ноги, и оттого она всплёскивает и расходится кругами, и оттого свисающие рукава волочатся следом — нарочно длинные, нарочно мокрые, чтобы скрыть саму ступню, само место, где нога касается опоры. И белый цвет — чтобы фигура отделилась от чёрной воды и парила над ней светлым пятном; и притушенные на том берегу фонари — чтобы не выдать боковым светом ни ряби в неположенном месте, ни тёмной полосы настила под водой. Всё было рассчитано — как уступы трибуны, как наискось расставленные столики, — рассчитано до последнего пальца, на котором стоит вода над мостками.

Старый трюк, подумала я, еще воины-тени Ига и Кога убегая от погони умели — следовать по воде аки посуху, оставляя недоумевающих преследователей на берегу. Но… старый он для меня, а тут еще никто не знает об это и выступление танцовщиц прямо на поверхности пруда — само по себе вызывает восхищение. И ведь кто-то — проложил мостки под водой, не привлекая внимания дворцовой челяди и не вызывая сплетен…

Я усмехнулась и тут же мысленно поклонилась тому неизвестному, кто это придумал. Купилась. Вместе со всеми, на один удар сердца, да купилась — я, которая знает больше, чем все окружающие на тысячу лет вперед. Высокомерие человека из будущего в очередной раз столкнулось с реальностью этой эпохи.

А над темной гладью пруда между тем уже плыла музыка — теперь не одна струна, а целый строй их, и к струнам прибавились флейты, тонкие, как комариный звон, и где-то на лодке мягко, утробно вступил барабан, и танцовщицы на воде задвигались под него, повели рукавами, и два мокрых следа за каждой сложились вдруг в единый рисунок, в раскрывающийся и закрывающийся цветок, в тот самый лотос, по которому и звалась беседка.

Я скосила глаза на Соно-химэ. Она смотрела на воду не отрываясь, приоткрыв губы, и в её глазах дрожали, отражаясь, и луна, и белые фигуры, и гаснущие круги на воде, — и лицо у неё снова было не придворное, не та маска ровной приветливости, под которой она пережидала чужие уколы, а живое, беззащитное, такое же открытое, как тогда, в коридоре с коптящими фонарями, у той девушки с ямочками. Она и забыла, кажется, что сидит на трибуне, что за дымчатым пологом дышит сидит Императрица, что вся эта красота на воде разложена не для неё, а ради демонстрации силы. Она просто смотрела, как идут по тонущей луне утопленницы, и верила в чудеса.

Глупенькая принцесса.

Тем временем танцовщицы отступили — попятились в темноту так же беззвучно, как из неё вышли, гася за собой круги на воде. Поверхность пруда снова замерла чёрной гладью, музыка на секунду смолкла. Но вот вдруг откуда-то из темноты раздался барабан — громче, громче, чаще!

И на дальнем помосте, в круге света от разом поднятых фонарей, — возникла девушка.

Она была одета иначе чем придворные дамы, чем призраки-танцовщицы и даже иначе чем служанки — в узкое, обтягивающее, перехваченное на талии широким кушаком одеяние даже не танцовщицы, а воина. Она стояла прямо, а в руке у неё был меч — прямой, узкий, обоюдоострый, с кистью алого шёлка на рукояти, что свисала вниз. Не местный изогнутый клинок, — а континентальный цзянь, прямой меч учёных и благородных мужей с того берега моря, лёгкий, как ивовый прут, и злой, как оса.

По собранию снова прошёл вздох — но другой, чем при выходе танцовщиц: тот был испуганный, а этот жадный, тот «ах, страшно», а этот «ах, надо же». Дамы подались вперёд, зашуршали, кто-то даже привстал на коленях, чтобы лучше видеть голую девичью руку с мечом — невидаль, неприличие, диво. Я наклонила голову, изучая позу девушки. Цзянь, значит? Оружием благородного мужа в этой стране все еще выступал длинный, асимметричный лук юми, тут и соревнования, и охота — в этом мужчины могли соревноваться, а вот фехтование пока было чем-то сродни борьбе в грязи — занятием непрестижным, хоть и забавным.

Тем временем девушка в круге лунного света — взмахнула мечом. Переступила и — побежала вперед по поверхности воды! Легкие всплески и расходящиеся круги отмечали след от ее ног! Она взмыла вверх! Клинок взблеснул в свете луны, взмах! Удар! Еще!

Толпа ахнула. Девушка танцевала с мечом на темной поверхности пруда, каждым своим шагом разбивая луну под ногами, двигаясь то нарочито медленно и плавно, то взрываясь каскадом прыжков и ударов. Вот оно, отличие континентальной школы фехтования от того, что в будущем назовут здесь кен-дзюцу, искусство владения мечом. Континентальная кухня точно так же отличается от островной — что именно лежит в основе того или иного блюда — порой и не угадаешь. А задача японского повара — подчеркнуть истинный вкус, изначальный. Так и тут — на континенте привыкли к обманным ударам, экзотическим стойкам, сложным комбинациям и череде движений каскадом — «тигр нападает на добычу, феникс взмывает