Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

— Жгут пока не трогай, — сказал я ему тут же. — Держи ногу. Вот так, — показал, что от него требуется, продолжил. — И не отпускай, что бы ни было.

Я промокнул рану, убрал сгустки. Артерию надорвало не до конца, стенка лопнула с одного бока, и это было к лучшему. Сшивать полностью перебитый сосуд куда сложнее. Я взял зажим, пережал артерию выше повреждения и ниже, два маленьких костяных зажима.

Потом осторожно, по чуть-чуть ослабил жгут. Хотел посмотреть держат ли зажимы. И они держали хорошо. Из канала кровь сочилась, но из самой артерии, нет.

— Спирт, — бросил я.

Промыл рану. Парень дёрнулся, тело почуяло боль даже сквозь беспамятство. Ученик навалился, удержал ногу.

Я заправил нить. Тонкий шёлк, вываренный, прокалённый. Игла изогнутая, под мой палец. Шить сосуд, мягко говоря, тяжелая работа. Стенка скользкая, тонкая, рвётся от косого движения. Я клал стежки часто, мелко, выворачивая края наружу, чтобы кровь шла по гладкому, а не цеплялась за швы изнутри. Иначе схватится сгусток и закупорит всё к чертям.

Стежок. Узел. Стежок.

В шатре было душно, пот тёк по виску, капал на ресницы, и я мотал головой, чтобы не лез в глаза. Ученик это заметил, шагнул и вытер мне лоб рукавом.

Когда последний узел лёг, я медленно снял нижний зажим. Шов набух, потемнел… и удержал. Ни струйки не появилось. Потом снял верхний. Артерия наполнилась, дрогнула под пальцем тугим толчком. После чего я постоял секунду, глядя, не пробьёт ли где. И, слава Богу, не пробило.

И вот тут парень начал приходить в себя. Веки задрожали, грудь поднялась рывком, он протяжно застонал.

— Конопляный взвар, — сказал я ученику. — Готовь быстро. Не хватало, чтобы сейчас вся работа пошла насмарку.

Ученик метнулся к склянкам. Но взвар не понадобился. Парень снова обмяк, голова откинулась, стон оборвался на полузвуке. Честно, в тот момент я насторожился… это могло быть плохо.

Поднял ему веко, заглянул в зрачок. Тот сузился от света, потом разошёлся. Второй так же. Ровно, как положено.

— Фух, — выдохнул я. Не помер, не отходит… просто провалился обратно в беспамятство. Тело само себя пожалело, отключилось от боли. Так оно и к лучшему.

— Отставить взвар, — сказал я. — Без сознания он. Держи ему ногу, продолжаем.

Артерию я зашил, но работа на этом не кончалась. Рана была глубокая, грязная, копьё притащило в канал и обрывки штанины, и землю. Я раздвинул края шире, велел ученику подержать крючками, и принялся вычищать. Промывал солевым раствором, потом спиртом, выбирал пальцами и пинцетом всё, чему в ране делать нечего: нитки, окалину, бурую крошку. Спешить тут было нельзя.

Мышцу копьё разворотило знатно. Я свёл разорванные пучки, наложил швы послойно — сперва глубокие, стягивая мясо, потом помельче, ближе к коже. Кетгута* у меня тут не было, шил всё тем же шёлком, но это терпимо. Главное не затягивать намертво, оставить рану дышать, дать сукровице выход. Поэтому в нижний угол я заложил тонкий жгутик просмоленной нити… своеобразный дренаж, чтоб гной, если соберётся, тёк наружу, а не внутрь.

(Кетгут — это натуральный рассасывающийся хирургический шовный материал, который изготавливают из очищенной соединительной ткани, полученной из кишечника животных, преимущественно овец или крупного рогатого скота.)

Под конец наложил повязку. Не туго, а то нога ещё нальётся, отечёт и тем самым испортишь всё, что зашивал. Чистая холстина, поверх — слой с дубовой корой и тысячелистником. Ученик смотрел на мои руки так, будто я колдую.

— Запоминай, — сказал я всё же. — Жгут ему держали недолго, считай, повезло. Передержи такой ещё немного и нога омертвеет, тогда уже без разницы, зашил ты артерию или нет. Поэтому, как наложили жгут, у тебя времени — пока солнце на ладонь пройдёт, не больше. Понял?

— Понял, боярин, — выдохнул он.

— Не боярин я тут. Лекарь. — Я кивнул на стол. — Перекладывайте его в тень, на сухое. И следить, если повязка начнёт сильно мокнуть кровью, бегом за мной. Хоть среди ночи.

Парня унесли. Я разогнулся. Сколько я простоял согнувшись? Хрен его знает. Время за таким делом течёт само по себе.

Я плеснул на руки спирта, снова взялся за щёлок. Между больными — мыть руки заново, без этого никак. Ученик рядом смотрел, как я тру ладони, и тоже потянулся к ковшу.

Пока я возился с первым раненым, шатёр успел набиться битком. Я разогнулся, повёл плечами и только тогда увидел, во что превратилось наше тихое место.

Фёдор стоял через два стола от меня, согнувшись над мужиком со стрелой под рёбрами. Древко он уже срезал, теперь осторожно вёл вокруг наконечника пальцем, нащупывая, за что тот зацепился. Кто-то из учеников держал раненому плечи и лил на рану из ковша.

Чуть дальше Матвей пилил руку… по локоть. Я глянул мельком и понял, почему он не стал ничего выдумывать. Судя по всему, конь упал на бойца и, дёргаясь, перемолол кости в кашу. Восстанавливать там было нечего, только резать да зашивать культю.

Вскоре Фёдор передал иглу с нитью ученику, а сам подошёл ко мне.

— Бедренная? — спросил он коротко.

— Она самая, — кивнул я. И усмехнувшись сказал: — Не прикидывайся будто не знал. Специально мне такой случай отдал. А я ведь без практики уже сколько сижу? А?

— Не подумал, — изобразил раскаяние Федор. Но я-то знал, что хрен там, а не раскаяние.

Тяжело вздохнув сказал:

— Жгут спас его. Кто наложил… тому поклониться надо.

— Десятник его наложил, — сказал Фёдор. — Ещё на поле наложил, а потом к нам притащил.

Я хмыкнул, тут же спросил.

— Ещё есть?

Фёдор кивнул на дальний край, где лежали те, кого разобрали в тяжёлые.

— Стрела в живот. Я не берусь.

— Покажи.

Мы пошли вдоль рядов. Раненые лежали тесно, уставившись в полотняный потолок шатра.

Я шёл и считал глазами. Стрелы, стрелы, рубленая по плечу, опять стрела. Татары, лучники от Бога, тут им не откажешь. Бьют на скаку, навесом, и достают там, где не ждёшь. Хорошо, что мои гуляй-города приняли на себя большую часть этого железного дождя. Стой мы в чистом поле открытым строем, раненых было бы втрое больше.

Примерно за пять часов я прооперировал ещё троих.

Второй пришёл со стрелой