Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

Со стороны наш обмен любезностями выглядел безобразно. Изнутри — тоже, но с оговоркой: за годы знакомства мы с Таисией Константиновной отточили этот жанр до состояния придворного танца, где каждый выпад расписан заранее, а синяки считаются частью хореографии.

Жила за нашими спинами перевернул страницу голографической ведомости с такой силой, что едва её не удалил всю голограмму. Вмешиваться он не собирался — за это время Аристарх Петрович твёрдо усвоил, что в наши с великой княжной перестрелки третьим лучше не вставать: зацепит обоими бортами.

— Всё, довольно. — Таисия выпрямилась и махнула рукой, закрывая тему, как люк. — У меня предстартовые проверки и скорый выход. Вам пора, Александр Иванович. И вообще — зачем вы прилетели? Государь ведь предупредил вас, что линкор я возвращаю себе. Хотели убедиться лично?

— На корабле есть кое-что, принадлежащее мне.

— Например? — Она усмехнулась, и в усмешке мелькнуло что-то от прежней Таси, с которой мы когда-то могли разговаривать, не считая пробоин. — Аристарха Петровича я вам не отдам, не просите. Это мой старпом.

Названный старпом замер над ведомостью в позе человека, которого делят два государства, причём оба — с артиллерией. Затем нашёл выход, известный всем старпомам во все времена: развернулся к дежурной вахте и обрушился на операторов с внезапной ревизией. Судя по интонациям, посты пеленгации не переживали такого разноса с выпускных экзаменов. Операторы, не понимавшие, чем провинились, вытянулись и отвечали строго по форме; Жила входил в роль всё глубже и возвращаться из неё явно не планировал. Самый молодой из операторов бросил на меня умоляющий взгляд, в котором читалась нехитрая арифметика: чем дольше начальство выясняет отношения между собой, тем дольше страдают подчинённые.

— Старпома можете оставить себе, — кивнул я. — Я забираю Кузьму Кузьмича Дорохова и морпехов, которых перевёл сюда ещё с «Одинокого». Они пришли со мной с моего крейсера — со мной и уйдут.

— Прекрасно. — Обида у Таисии включалась без предупредительного выстрела. — То есть вы намерены оставить «Афину» без штурмовых подразделений. И сообщаете мне об этот перед самым выходом.

— Я намерен оставить «вашу» «Афину» в целости. — Я позволил себе паузу. — Пока вы отсутствовали, полковник Дорохов развил бурную деятельность: набрал и обучил целую роту космопехоты, которую теперь и возит на вашем линкоре. Я забираю лишь ветеранов «Одинокого», рота остаётся вам. Штурмовиков на борту будет немногим меньше прежнего, и все — натасканные Кузьмой Кузьмичом лично. Лучшей рекомендации в этом флоте не существует.

— А самого Кузьму Кузьмича вы спросили?

— Кузьму Кузьмича не спрашивают. Кузьме Кузьмичу сообщают, куда он уже согласился. — Я развёл руками. — Порядок заведён задолго до нас с вами, и ломать его я не советую даже великим княжнам.

Таисия помолчала, что само по себе тянуло на признание моей правоты, оформлять которое словами она, разумеется, не собиралась. Пауза тянулась ровно столько, сколько нужно, чтобы обе стороны сделали вид, будто счёт в матче не ведётся.

— А сейчас, с вашего позволения, я пройду в свою, пока ещё свою, каюту. Заберу личные вещи и освобожу вас от своего общества.

Я уже развернулся, когда она заговорила снова, и голос у неё был другой — без брони.

— Саша, подожди. Не надо… вот этого. Я забираю корабль временно, ты же понимаешь. Ты действующий адмирал флота его величества, тебе положен достойный флагман, и когда всё закончится…

На секунду — всего на одну, мне захотелось ответить её тоже по-человечески. Сказать, что понимаю, что корабль её, что дуться на приказ государя глупо, а на неё — вдвойне. Секунда прошла.

— Когда всё закончится, — строго сказал я, — у каждого из нас будет то, что он заслужил. Вы своё уже получили, ваше высочество: линкор в стерильном состоянии. Прошу простить великодушно — сюда я больше не вернусь.

Получилось даже жёстче, чем я собирался, и ровно так, как мне хотелось. Обида — скверный артиллерист: наводит быстро, а куда попал, показывает потом.

Я подошёл к Жиле, который как раз завершал третий круг воспитательной работы над ни в чём не повинной вахтой, и протянул руку.

— Аристарх Петрович, спасибо за службу. С вами было… надёжно.

— Господин контр-адмирал… — Жила пожал руку с таким лицом, будто прощался с эпохой, и покосился на Таисию. — Александр Иванович. Честь имею.

— Берегите корабль. И командира своего берегите.

Последнее слово я произнёс с той интонацией, за которую меня следовало бы немедленно списать на планету. Таисия у тактического стола очень прямо смотрела в карту, на которой в этот момент решительно нечего было рассматривать. Я пересёк мостик, привычно не задев ни одной консоли — тело помнило эту геометрию лучше, чем голове хотелось бы, и уже у самого выхода услышал, как Жила полушёпотом возобновил чтение ведомости готовности — с той самой строки, на которой его прервало моё появление.

Дверь мостика беззвучно сошлась за моей спиной…

Глава 4

Планировалось всё совсем не так.

Таисия Константиновна оторвала взгляд от карты и обнаружила, что мостик успел сделаться образцово занятым: операторы вросли в консоли, кавторанг Жила изучал ведомость готовности с сосредоточенностью человека, читающего собственное завещание, и никто решительно никто не смотрел в сторону командира. Экипаж «Афины» владел искусством, не описанным ни в одном корабельном расписании: оставлять командира наедине с собой, не покидая при этом боевых постов.

Наедине с собой ей сейчас было хуже всего.

Задумывалось ведь всё это как шутка. Маленькая, почти домашняя: забрать у Александра Ивановича линкор внезапно и по-хозяйски, полюбоваться его возмущением, позволить ему день-другой походить уязвлённым, а потом вернуться с выполненным заданием и великодушно… что? Вот этого она вчера не додумала. Вчера казалось, что додумывать необязательно: Васильков ведь взрослый человек, боевой адмирал, и уж как-нибудь отличит воспитательный манёвр от объявления войны. К тому же у шутки имелось безукоризненное служебное прикрытие: линкор действительно требовался ей для дела, задание действительно существовало, и гриф на нём действительно стоял такой, что объяснять что-либо Александру Ивановичу она не имела права. Всё было правдой — и именно поэтому выглядело издевательством.

Васильков отличать отказался. Александр полез в бутылку с основательностью, с какой делал вообще всё, обиделся всерьёз, целиком и, что хуже прочего, честно. Его «сюда я больше не вернусь» прозвучало не репликой в ссоре, а строкой приказа — подписанного, заверенного