Желтый глаз - Ли Рэдфорд

вспышки, чудовищно, – продолжала Джесс. – У моей племянницы была котонянька, и она получила пулю в задницу. Та предназначалась зомби позади нее, но срикошетила от зеркала заднего вида и чирканула ей по пятой точке. Наш почтальон умер на лужайке перед моим домом. И это было жутко. Каждый день было все больше заражений, все больше смертей, с которыми приходилось иметь дело. Разве все это можно просто забыть? Только вот не все потеряли своих мужей!

Было очевидно, что Джесс пожалела о сказанном, как только слова слетели с ее пьяных губ. Она отставила бокал вина на барную стойку.

– Знаешь, Кеста, я так тобой горжусь, – произнесла она, вновь заплакав. – Ты единственная из всех моих знакомых потеряла любовь всей своей жизни. И при этом ты так хорошо справляешься!

Бармен положил стопку бумажных салфеток на стойку между ними. Джесс схватила сразу все.

– Прости, – рыдала она, аккуратно промакивая ресницы. – Просто я так по нему скучаю.

– Знаю. Я тоже.

– Дело все в том, Кеста, – всхлипнула Джесс, – что он наверняка желал бы тебе счастья. Ты сможешь когда-нибудь вновь стать счастливой?

Кеста ничего не ответила. Лишь кивнула и улыбнулась. Люди понятия не имели, о чем мечтал Тим, и все же теперь почему-то преисполнились решимости объяснить ей, что он бы хотел, чтобы Кеста жила дальше.

– У вас было двадцать прекрасных лет.

«А должна была быть целая вечность».

– Тебе так, так повезло, что ты вообще встретила его.

Кеста не чувствовала, что ей повезло. Совсем наоборот.

– Надеюсь, ты знаешь, что я всегда рядом, всегда, – убедительно проговорила Джесс и добавила: – И понимаю, через что ты проходишь. – Хотя она абсолютно не понимала, через что проходит Кеста.

– Спасибо, Джесс.

– Тогда, может, тост? – предложила она, поднимая бокал. Кеста ощутила, как у нее скрутило живот. Она не хотела произносить гребаный тост. Такая церемонность казалась показушной. Но она вынуждена согласиться. – За Тимоти Шелли! – объявила Джесс, и голос ее дрогнул. – За нашего любимого Тима. Нашего дорогого, сумасбродного, восхитительного, безрассудного, остроумного, невероятного старого доброго Тимку. Сегодня должен был быть твой тридцать девятый день рождения. Мы безмерно тебя любим, чествуем тебя и чертовски по тебе скучаем.

– Я люблю тебя, Тим, – сказала Кеста и залпом допила все, что оставалось в ее бокале.

Сгущались сумерки, когда Джесс села в метро, укатив в направлении зеленых холмов Хэмпстеда, а Кеста возобновила свой долгий путь до Уоппинга. Снаружи «Бухих решений» собралась группка скорбящих, скучковавшихся вокруг множества фотографий, свечей и цветов, которые увядали за коваными воротами рынка Смитфилд. Кеста остановилась, наблюдая за их молчаливым бдением по тем, кто, вероятно, пал здесь и чьим телам было отказано в достойном погребении. Скорбящие жались друг к другу, плакали, пульсируя, как ганглиозные клетки[7] в объективе ее микроскопа. Казалось, никто из них больше не походит на человека, и Кеста – меньше всех. Вот что делает горе. Оно вырывает из человека огромные куски, а то, что остается, регенерирует в жалкое подобие того, что существовало прежде.

Воздух в Лондоне теперь казался холоднее, будто в городе не хватало людей, чтобы поддерживать тепло. Вдалеке Кеста разглядела пару паркующихся полицейских фургонов: их синие огни беззвучно мигали. Шесть офицеров выскочили наружу, как городские лисы, для патрулирования района – просто на всякий случай, с изголодавшимися пистолетами, закрепленными у пояса. Никого не кусали уже три месяца. Всех зараженных отловили – армия, полиция и близкие жертв – и уничтожили. Другого выхода, чтобы остановить распространение, не было. Убей, или тебя убьют. Офицеры издали наблюдали за скорбящими, что-то бормоча в рации, которые потрескивали в ответ. Кеста слепо уставилась вперед, когда шла мимо них. Передовая – ужасное место. Все остальные могли позволить себе роскошь непонимания.

Лондон распростерся перед ней – утопленник, выловленный в русле реки, безвольный и обнаженный, укрытый простыней из облаков. Это был уже не тот город, в котором Кеста выросла. Этот город находился в терминальной стадии, жизнь из него вытекала по многим милям древних сточных труб, через эстуарий Темзы и дальше, в Северное море. Направляясь к Барбикану, проходя мимо заброшенной станции метро и двигаясь на восток, она пересекала разделительные полосы на дороге вплоть до самой Олдерсгейт-стрит, и ни одна машина ей не помешала. Ей указывали путь красные буквы З, выведенные красками из баллончиков на дверях и окнах зданий, пораженных вирусом. Правительственные плакаты, цепляющиеся за стены, изорвались и стали нечитаемыми. Огромные билборды заливали светом кольцевую развязку, предупреждая людей: «Оставайтесь дома». Листовки и брошюры, отпечатанные и написанные от руки, забили водостоки вдоль тротуаров. Церкви, предлагающие убежище. Инструкции по самообороне от военных. Самодельные объявления о пропавших: их выжидающие лица, уже замаранные следами чужих ботинок, пялились на Кесту с земли с неусыпной надеждой, что их найдут. Флаеры евангелистов, провозглашающие конец времен и сообщающие, что все нужные ответы можно получить на горячей линии всего за 6,99 фунта в минуту. Улицы были сплошь покрыты пережитками кризиса – все лежало там, где упало: в дверях закрытых магазинов и кафе, где в прежние времена могли спать бездомные. Кеста прошла мимо старого паба, двери и окна которого по-прежнему были заколочены. Где-то в глубине горел одинокий огонек, только вот гореть ему было не для кого. В Лондоне не осталось бездомных. Они погибли одними из первых.

* * *

Возвращаться домой, где тебя никто не ждет, было тяжелее всего. Пока она не повернула ключ в замке, оставалась полная надежды доля секунды, что он все еще такой, каким она его помнила. Квартира казалась совсем пустой без его бесконечной болтовни, его звучного баритона, предназначенного скорее для улицы или студенческого бара. «Давай потише, бога ради, мы же в квартире, – обычно говорила ему она, – соседи тебя услышат». Тим одаривал ее той самой улыбкой, которая была ее единственной слабостью, и продолжал так же громко, как и прежде. Вот ее голос подходил для закрытых помещений. Но без Тима он едва ли был громче шепота. Чего бы она теперь только ни отдала, чтобы снова смутиться от его невероятно громкого голоса.

Шторы в гостиной были закрыты – вот уже пять месяцев. Сначала говорили, что свет привлекает их, и все задернули шторы и послушно ждали, когда все закончится. Она привыкла закрываться от мира, потому что обезьяньи кривляния – на работе, на сеансах терапии, перед людьми, которые пытались вовлечь ее в разговор в супермаркете или парке, – изматывали ее.

Она подошла к холодильнику и вынула бутылку белого вина, оставшуюся со вчерашнего вечера, и картонную коробку со средней полки. Если не считать пинты