Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

— Фу ты! Беса завалили! — выкрикнул казак, но его слова утонули в какофонии войны.

Станичник лишь на миг потерял бдительность и тут вражеский клинок ударил его в ключицу. Казак пошатнулся и было бы дело упал, но бывший рядом башкир, сперва копьем пробив грудь обидчику казака, подхватил донца и перетянул к себе на коня.

— Житя будеша! — сказал башкир, меняя оружие на лук.

После степной воин быстро, выстрел в пять-семь секунд, стал пускать одну за другой стрелы. Да почти все прямо в цели. Начала образовываться небольшая поляна с умершими людьми, с раненными лошадьми. К своему соплеменнику присоединились другие башкиры, но только умелые лучники.

Гибель вожака не сломила турок, многие и не знали, что он погиб. Пыль… облака дыма от сгоревшего пороха, толчия из коней и людей… Где тут уследишь.

Но те, кто был рядом. Напротив, фанатичная ярость и жажда мести охватили сипахов с новой силой. Бой превратился в статичную, вращающуюся на одном пятачке мясорубку. Ни одна из сторон не уступала ни пяди земли. Горы трупов людей и лошадей уже служили жуткими брустверами, из-за которых всадники остервенело рубили друг друга. Казалось, это взаимное уничтожение продлится до тех пор, пока на ногах не останется ни одного живого человека.

И тут земля задрожала от нового, мерного, тяжелого и пугающе ритмичного гула.

Сквозь редеющий дым и пыль, прорезая пространство, заходя увязшим в рукопашной туркам в оголенный правый фланг, вынырнули идеальные, строгие линии. Это была регулярная кавалерия Петра — три отборных драгунских полка и один кирасиров. В темно-зеленых суконных кафтанах с красными обшлагами, в надвинутых на брови треуголках, восседая на крупных, тяжелых лошадях европейских кровей, они шли как бездушная, неумолимая машина смерти.

Драгуны не стали с гиканьем бросаться в рубку, как это делала иррегулярная конница. Повинуясь резким гортанным командам офицеров, первая развернутая шеренга осадила коней в каких-то двадцати шагах от беснующейся османской массы. Сотни рук как по команде потянулись к седельным ольстрам, выхватывая тяжелые, длинноствольные кавалерийские пистолеты с кремневыми замками.

— Товсь!.. Пли!

Грянул дружный, оглушительный, раскатистый залп. Пламя вырвалось из сотен стволов, заволакивая строй драгун густым белым дымом.

Тяжелые свинцовые пули калибра почти в 15 миллиметров в упор ударили в плотный, спрессованный строй сипахов. В меньшей степени, но и свои пострадали. Однако, общий эффект был чудовищным. На таком расстоянии свинец с легкостью пробивал дорогие панцири и кольчуги, дробил кости, разрывал в клочья конские шеи и крупы. Первые ряды турок просто смело, они осели, образуя кровавую просеку.

Не успели оглушенные османы опомниться, как первая шеренга драгун хладнокровно выхватила вторые пистолеты. Снова команда, снова вспышка и грохот. Затем, выполняя маневр караколе, первая линия начала разворачивать коней, а вперед выдвинулась вторая шеренга, продолжая методичную экзекуцию.

Этот расстрел в упор стал бы последней каплей. Но точку ставили кирасиры — новый для России род войск. Выученные, да и в полки кирасиров набирали уже умелых наездников, они обнажили тяжелые кавалерийские палаши шведского типа, стали приближаться к толпе. Они шли организованно, линиями, пропуская за свои спины союзников, рубя и коля усталых уже, если даже не изнеможённых, врагов.

Железная европейская дисциплина и концентрированная огневая мощь регулярной кавалерии вдребезги сломали хребет турецкой ярости. Сипахи потеряли строй, лошади, обезумев от запаха крови и пороха, перестали слушаться всадников.

Когда же офицеры драгун убрали пистолеты и еще и они с лязгом вытащили из ножен тяжелые, длинные и прямые палаши, когда полки, пришпорив коней, единой зеленой стеной врезались во фланг истекающим кровью, деморализованным сипахам — османский строй окончательно дрогнул. Он лопнул, распался на куски и покатился назад. Сперва единицы, а затем и сотни турецких всадников начали отчаянно разворачивать коней, бросая раненых товарищей, превращая некогда организованный, гордый бой в паническое, жалкое бегство.

— Господин, русские перегруппировались и начинают новую атаку, выстраиваясь прямоугольниками! — голос помощника, еще недавно такого надменного и уверенного в себе столичного щеголя, сейчас срывался на визг. Он рухнул на колени прямо на забрызганные чужой кровью доски смотровой башни, выронив из дрожащих рук подзорную трубу.

Ибрагим-паша медленно, словно глубокий старец, которому каждое движение причиняло физическую боль, подобрал трубу и поднес к глазу. Там, на севере, сквозь густую, едкую пелену порохового дыма и поднятой копытами пыли, разворачивалась картина безупречного военного механизма неверных. Русская пехота, ощетинившись тысячами сверкающих на солнце багинетов, неотвратимо, шаг за шагом, перестраивалась в каре. Эти неприступные живые крепости, об которые сегодня уже разбилась в кровь элита османской конницы, вновь начинали движение. Мерный, леденящий душу рокот сотен барабанов петровских полков доносился даже сюда, отбивая похоронный марш всей Османской империи.

— Командуйте отступление… Второй резерв посылайте задержать русских, но командуйте! — глухо, бесцветно произнес визирь. Он обращался не к кому-то конкретно, а в пустоту, ко всем тем бледным, перепуганным военачальникам, что еще толпились вокруг него.

Голос второго человека огромной Империи уже не скрывал надрыва, тотальной, парализующей растерянности и глубочайшего упаднического настроения. На секунду с Ибрагим-паши слетела маска всемогущего правителя; перед офицерами предстал просто бесконечно уставший, сломленный старик, чье дело жизни только что рассыпалось прахом. Осознание того, что султан не простит ему этого краха, стало той ледяной волной, что окончательно захлестнула его разум.

Приказ, разнесенный вестовыми, сработал как искра, брошенная в пороховой погреб. Некогда великая, грозная армия, наводившая ужас на половину Европы, в одно мгновение превратилась в обезумевшую от животного страха толпу. Отступление стремительно, как степной пожар, перерастало в паническое бегство.

Чтобы спасти хотя бы ядро армии — гвардейские части, остатки сипахов и тяжелые обозы с полковой казной — в ненасытную топку арьергардных боев безжалостно швыряли тысячи жизней. Толпы ополченцев-азапов, диких башибузуков и даже две орты янычар, чьи командиры были лично преданы визирю, получили приказ стоять насмерть. Они стали разменной монетой, куском мяса, брошенным в пасть наступающему русскому медведю.

Трагедия этих смертников была ужасающей. Понимая, что их предали и оставили умирать, многие плакали, молились, а затем с истошными, полными отчаяния криками «Аллах Акбар!» бросались на стройные ряды зеленых кафтанов. Они пытались достать солдат своими кривыми ятаганами сквозь непроницаемую стену штыков и тысячами гибли под слаженными, безжалостными залпами, выдаваемыми русскими с двадцати шагов. Земля покрылась сплошным ковром из стонущих, кровоточащих тел.

Всё, что хоть немного замедляло бегство, бросали без тени сожаления. На холмах остались стоять десятки тяжелых бронзовых пушек — гордость стамбульских литейных дворов, украшенных вязью изречений из Корана. Артиллеристы-топчи, рыдая от бессилия, едва успевали забивать в запальные отверстия стальные гвозди, чтобы орудия не достались врагу целыми.

Они бежали, бросая