Град Петра - Илья Городчиков

— К больному?

На мгновение в комнате стало тихо. Человек с ножом толкнул меня к двери.

— Спускайся первым.

Я получил ответ и без слов. Ради ограбления меня прикончили бы во сне и спокойно обыскали комнату. Живым и со всеми инструментами лекаря уводили по единственной причине. Это немного успокаивало. Ровно до той минуты, пока я не вспоминал, что свидетелей подобных ночных прогулок редко отпускали домой.

Хозяйский двор мы пересекли через сарай. В кухне никто не проснулся. Под навесом фыркнул Карай и дёрнул привязь, услышав шаги. Я повернул к нему, но нож тут же упёрся в поясницу.

— Конь остаётся.

— В сумке половина того, что нужно лекарю. Вторая половина закреплена у седла.

— Снимем сами.

Худой уже шарил в перемётных сумах. Он забрал свёрток чистого полотна, кожаный футляр с запасными инструментами и маленький котелок. Караю чужие руки не понравились. Конь прижал уши и попытался цапнуть вора за плечо.

— Тихо, — сказал я. — Останься здесь.

Карай переступил копытами и проводил меня взглядом. За последний месяц я впервые уходил, оставляя ему седло и все вещи. Хотелось верить, что утром хозяйка заметит пропажу гостя и поднятый шум. С другой стороны, искать одинокого пражского лекаря в чужом городе никто не обязан.

Мы вышли через калитку на переулок. Дождь ослаб, зато ветер стал холоднее. Вода бежала вдоль заборов, грязь сразу забилась в сапоги. Человек с пистолем шёл впереди, худой держался сбоку, а главный конвоир дышал мне в затылок. Нож он прижимал к спине чуть ниже левой лопатки. Удар оттуда мог войти между рёбрами и достать до сердца. Из благих намерений людей так не сопровождают.

Елец спал. На перекрёстках горели редкие фонари, возле съезжей избы маячили двое служивых. Нас туда не повели. Перед каждым освещённым местом незнакомцы сворачивали в переулки, проходили через дворы и один раз перелезли через низкий плетень. Маршрут они знали прекрасно.

Я перебирал тех, кому мог понадобиться лекарь, которого следует похищать среди ночи. Беглый солдат. Контрабандист. Помещик, желающий скрыть рану после дуэли. Бунташный атаман, о котором предупреждали на постоялых дворах от Воронежа до Ельца.

Последнюю мысль пришлось отбросить. Атаман не стал бы лично держать нож у пленника. К тому же у моего провожатого была привычка чуть подворачивать правую стопу, а руки пахли дёгтем и конской мочой. Он мог числиться кем угодно, однако слишком хорошо знал конюшни и слишком плохо скрывал ремесло.

Возле северной окраины мы остановились под пустым навесом. Худой достал мешок.

— Голову наклони.

— Если утопите в первой канаве, инструменты пропадут зря.

— Говорливый ты, лекарь. Слишком говорливый. Язык прикуси, а то получишь. Руки не сломаю, нужен ты, но по почкам обхожу.

Мешок натянули до плеч и стянули шнурком. Запах старой муки забил нос. Меня повели дальше, придерживая за локоть. Под подошвами исчез булыжник, затем захлюпала глина. Через несколько минут мы прошли по деревянному настилу. Слева шумела вода. Вероятно, пересекли небольшую речку или мельничный рукав. Дальше дорога поднялась, ветер ударил в лицо даже сквозь ткань.

Я считал шаги и повороты. После трёх сотен сбился, когда меня заставили перелезть через поваленное дерево. Потом залаяла собака, звякнула цепь. Послышался условный свист, на который ответили издалека.

Через полчаса ноги уже вязли в раскисшем поле. Мы снова спустились, прошли вдоль стены и остановились. Скрипнули тяжёлые петли. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми людьми.

Мешок сняли резко. Свет двух лучин резанул глаза. Я стоял в сенях старого дома с провалившимся потолком. В стенах темнели щели, окна заложили досками. Напротив находились пятеро мужчин. Три ружейных ствола смотрели мне в грудь, ещё один — в живот. Пятый держал топор.

— Вот он, — сказал мой конвоир. — В трактире хозяйского мужа осматривал. Бумаги лекарские есть, инструменты тоже.

Коренастый мужчина с седой бородой взял документы. Читал он быстро и уверенно. Печати Карташева изучил особенно тщательно.

— При донском атамане служил?

— Лечил его и других казаков.

— Пулевые раны видел?

— Больше, чем хотелось бы.

— Вынимать умеешь?

— Иногда пулю опаснее трогать. Сначала нужно увидеть раненого.

Седой вернул бумаги моему конвоиру. Тот сразу спрятал их за пазуху. Это не понравилось мне сильнее направленных ружей. Инструменты могли забрать временно. Документы забирали у человека, которому уже не собирались позволять пользоваться своим именем.

— Веди, — распорядился седой. — Если это лекарь, Влас его узнает. Если врёт, яму всё равно выкопали.

Меня провели по узкому коридору. За одной дверью переговаривались несколько человек, за другой кто-то стонал. В дальней комнате горели три сальные свечи. На широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Под голову ему подложили свёрнутую шубу. Рубаху разрезали, правое плечо и грудь закрывала пропитавшаяся кровью тряпка. Возле кровати сидел пожилой человек с красным носом и держал кружку.

Раненый открыл глаза.

— Это ещё кто?

Голос был слабым, но в нём сохранилась привычка приказывать.

— Пражский лекарь, Савелий Кузьмич, — ответил седой. — Через Елец ехал. Мы его привели.

— Живым привели?

— Пока живым.

Главарь усмехнулся, затем лицо свело от боли. Значит, имя я получил. Савелий Кузьмич.