Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

дрессированной медведицей. В отдельном кабинете «Яра» он обнимал ее за тонкую талию, шепча безумные, обжигающие страсти, от которых у благопристойной дворянки кружилась голова, а через пять минут, на холодном ветру у Елагина моста, равнодушно отстранялся, закуривая папиросу и рассуждая о падении курса государственных облигаций.

Софья сходила с ума. Ее бросало то в жар, то в холод; она плакала от ревности, когда он невзначай улыбался хорошенькой цыганке из хора, и готова была упасть к его ногам, когда он снова прижимал ее к себе в полумраке закрытой кареты.

Каждая капля этой бури — страсть, ревность, уязвленная гордость, бешеное телесное вожделение — втягивалась в грудь Захара плотным, бурлящим потоком.

К четырем часам утра энергетическое ядро в груди княжича гудело, как раскаленный паровой котел на броненосце. Магические каналы, долгие годы остававшиеся узкими и забитыми грязью, трещали под напором чудовищного давления. Сила не просто копилась — она кипела, плавя саму физическую оболочку и требуя выхода.

Высадив рыдающую от переизбытка чувств и обещаний вдову у ее особняка на Мойке, Захар приказал кучеру гнать на стрелку Васильевского острова.

— Ваше сиятельство, метель поднимается, замерзнете! — крикнул с козел испуганный Ерофей.

— Пошел вон, — коротко бросил княжич, спрыгивая на гранитные плиты набережной.

Ночной Петербург тонул в ледяном сумраке. Черная, скованная первыми льдинами Нева тяжело ворочалась в гранитном русле. Захар стоял на самом краю парапета, распахнув полы редингота навстречу колючему балтийскому ветру.

Внутри него разверзся ад.

Магическое зерно, раскочегаренное до предела десятками чужих страстей и подпитанное древней памятью владыки Ди'Нерно, внезапно лопнуло, словно стеклянная колба под паровым прессом. Жгучая волна боли прошила тело от макушки до пяток. Кости обожгло нестерпимым жаром, кровь в жилах закипела, а глаза Захара вспыхнули чистым, ослепительным пламенем цвета полуденного солнца.

Он запрокинул голову и глухо, гортанно зарычал, выпуская накопившуюся бурю на волю.

Удар.

Беззвучная, но колоссальная по мощи эфирная волна сорвалась с его пальцев и сферой покатилась по спящей столице.

На верхушках Ростральных колонн самопроизвольно взметнулись снопы синего огня. По всему руслу Невы ледяной припай треснул с оглушительным пушечным грохотом. Волна маны накрыла Дворцовую набережную, ударила в стены Зимнего дворца, заставив взвыть охранные колокола Тайной канцелярии, прокатилась по казармам гвардейских полков, сбивая с толку боевые амулеты офицеров, и эхом унеслась в сторону Ладоги.

Все магические датчики в радиусе пятидесяти верст синхронно зашкалили, заливая лаборатории Департамента магии тревожным багровым светом.

А на стрелке острова, прямо в эпицентре этого катаклизма, Захар тяжело опустился на одно колено, глядя на свои ладони.

Оболочка смертного мальчишки треснула, выпуская на свободу истинное наследие. Память крови дома Ингрийских, спавшая семь поколений и считавшаяся утерянной навсегда, под напором инфернальной силы пробудилась с чудовищной яростью, сплетаясь с демонической сутью Закарии в единый, неразрывный узел.

Захар медленно поднял правую руку. Мысль шевельнулась в сознании — четкая, объемная, осязаемая.

Воздух перед ним сгустился, задрожал, преломляя свет газовых фонарей, и прямо из ночной пустоты соткался массивный дубовый стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью. Княжич протянул руку и с силой ударил кулаком по столешнице. Глухой, отчетливый звук дерева отозвался в тишине набережной. Пальцы ощутили шероховатость волокон, холод лака, вес и плотность настоящего, материального предмета.

Это была не просто зрительная иллюзия, которой баловались ярмарочные фокусники. Это было истинное иллюзорное созидание — способность силой чистой воображаемой мысли творить плотную материю, неотличимую от реальности, пока маг удерживает ее в сознании. Величайший дар древних князей Ингрии, некогда ставивший на колени целые армии.

А затем Захар усмехнулся и поднял левую руку.

Из-под ногтей вырвалось иное пламя. Не золотистый огонь имперских боевых чародеев, а смоляной, густой, багрово-черный огонь бездны. Он не грел морозный воздух вокруг, но гранитная плита под ногами княжича с шипением начала плавиться, превращаясь в стекловидную черную жижу. Демоническое адское пламя Инферно признало своего хозяина в новом обличье.

Стол, сотворенный иллюзией, мгновенно вспыхнул черным огнем и сгорел за долю секунды, не оставив после себя даже горстки серого пепла — первозданный огонь сожрал саму ткань созданной материи.

Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Тело больше не казалось чужим или слабым. Мышцы налились упругой силой, дыхание стало глубоким и ровным, а в глазах застыла абсолютная уверенность существа, вернувшего себе законные клыки.

— Ну вот теперь можно и делами заняться, — негромко проговорил он, смахивая с рукава невидимую пылинку. — Платон наверняка уже поседел от страха, а господин фон Штольц, небось, пересчитывает проценты по моим векселям. Пора нанести визит вежливости нашему немецкому другу.

Он повернулся и легкой, пружинистой походкой направился к ожидавшему в переулке экипажу, за спиной которого медленно остывал оплавленный невский гранит.

Контора господина фон Штольца на Литейном проспекте выглядела именно так, как и положено выглядеть паучьему гнезду средней руки: дубовые панели цвета залежалого табака, массивный несгораемый шкаф берлинской работы и густой, кислый запах чернил, дешевого сургуча и человеческого отчаяния.

Сам Генрих Адамович, человечек с круглым масляным брюшком и поросячьими глазками за золотым пенсне, пребывал в благодушнейшем расположении духа. На полированном столе перед ним сиротливо белел вексель на сорок тысяч рублей с корявой подписью Захара Ингрийского, а рядом лежал заранее заготовленный проект мирового соглашения. По этому документу княжич, не имеющий ни гроша за душой, безропотно уступал права на доходные участки близ Охты и старинную лесную дачу — втрое дороже самого долга, зато без скандала и долговой ямы. Старший брат должника, светлейший княжич Мстислав, уже пообещал ростовщику щедрые отступные за правильное оформление бумаг.

Когда резная дверь распахнулась без стука и предупреждения, ростовщик даже не поднял головы, процедив сквозь зубы:

— Любезный, я же велел Клейсту никого не пускать без доклада. Если это опять присяжный поверенный от купца первой гильдии, передай, что отсрочки не будет.

— Проветривать надо чаще, Генрих Адамович, — раздался от порога мягкий, насмешливый голос, заставивший занавески на окнах едва заметно колыхнуться. — В комнате стоит такой дух, будто здесь неделю варили клей из старых полковых сапог.

Фон Штольц вскинул голову и выронил гусиное перо прямо на гербовую бумагу.

Вместо ожидаемого замухрышки с дрожащими губами и мокрыми от слез ресницами перед конторкой стоял безупречно одетый молодой дворянин. Темно-синий суртук сидел на Захаре как влитой, в складках шелкового шейного платка тускло поблескивала жемчужная булавка, а в руке покачивалась изящная трость черного дерева с серебряным набалдашником. Следом за княжичем в кабинет протиснулся бледный как полотно Платон Савельич, судорожно прижимавший к груди пузатый сафьяновый портфель.

— Княжич? — ростовщик поправил пенсне, лихорадочно пытаясь сопоставить образ столичного франта