Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Дорога вышла длинной. Шёл я медленно, вдоль заборов, где темнее, считая столбы, чтобы не думать о том, как ненадёжно держит под ногами лёд. Мороз к ночи взялся всерьёз, кровь на рукаве застыла коркой и хрустела при каждом махе. Слух возвращался кусками. Сперва прорезался мой собственный скрип шагов по снегу, глухой, будто из соседней комнаты, потом за домами прокатилась машина, и её я услышал уже обоими ушами. Звон остался, только отодвинулся вглубь черепа и сидел там тихо.

К кампусу я подобрался с задней стороны, подальше от вахты и фонарей. Полез в полосу ничьей земли между забором и гаражным проездом. Под подошвой хрустнул битый шифер, следом по куртке захлестали сухие будылья крапивы, высокой мне по пояс. Я взял левее, в кусты, где снег был истоптан до серого, а по такому следов моих не разобрать. Ходят тут разве что курящие первокурсники, да и те в двух шагах от угла, а мне того и надо.

Земля под снегом взялась коркой на палец, а глубже была ещё живая, рыхлая. Я расковырял её обломком штакетины, дальше руками. Пальцы деревенели уже на второй горсти и переставали слушаться, плечо на каждом рывке отзывалось тупо и тяжело. Рычал я сквозь зубы и копал дальше. Когда яма стала мне по локоть, железку я завернул в пакет из-под трав, уложил на дно, засыпал, притоптал каблуком и накидал сверху снега со старым листом.

Прятать вещи я умею, было у меня и что прятать, и от кого. Правило скучное: место должно быть неинтересным. Пусть его хоть каждый день топчут, лишь бы никому не пришло в голову там копать.

Ориентир: третий столб от угла, с загнутой макушкой, и куст шиповника слева, который зимой не спутаешь ни с чем.

Проще было бы утопить её в реке, и умный человек так и сделал бы. Только я собирался в этой штуке разобраться, а держать её у себя в комнате, под кроватью, в двух шагах от спящего Димы и в трёх от старосты с журналом нарушений… Нет уж! Полежит в земле, никуда не денется.

Оттуда я обогнул корпус и с крыльца просочился внутрь. В холле тепло навалилось разом, как одеяло на лицо, так что щёки ожгло, а плечо под свежей кожей заныло тонко и нудно. Телевизор над продавленными диванами бубнил в пустоту, потому что включили его вечером, а выключить забыли. Под этот бубнёж дремала за столом вахтёрша, положив щёку на журнал; утром она, конечно, поклялась бы, что глаз не сомкнула. Мимо неё я прошёл бесшумно, поднялся на второй и отпер дверь двести седьмой, придержав язычок замка пальцем.

Дима спал лицом к стене, подтянув одеяло к уху, дышал ровно и глубоко, и на весь этот вечер у него не нашлось ни одного вопроса. Вот на такую удачу я в этом мире уже привык рассчитывать, и, признаться, стыда за это не испытываю.

В умывалке в конце коридора горела одна лампа из трёх, и от кафеля тянуло холодом, как из погреба. Кран пришлось крутануть дважды, прежде чем он отхаркнулся и вода пошла ровно. Футболку и куртку я застирывал ледяной водой. Знание это у меня ремесленное. В горячей белок сворачивается и въедается в ткань намертво, а потом объясняй коменданту, что у тебя за бурые разводы на рукаве. Вода уходила розовой, потом бледно-розовой, под конец почти чистой.

Дырку в куртке я штопал уже у себя, изнутри, суровой ниткой, которая с сентября лежала в столе на случай пуговиц. Шов вышел кривой и стянутый, ткань собралась гармошкой. Людей я зашиваю аккуратнее, честное слово!

Плечо под лампой выглядело прилично. Розовый пятак новой кожи, чуть светлее остального, и всё, ни отёка, ни красноты. А вот усталость никуда не делась, наоборот, устроилась поудобнее и разлеглась во мне на всю ночь.

Банку я открыл, не отходя от стола, и черпал ложками, не считая. Первая, вторая, пятая. Тёплый толчок в груди дошёл до меня на пятой, слабый, как искра в мокрой соломе. Пустота нехотя начала отступать.

Впервые я жрал этот мёд, не пересчитывая ложки на ночи прокачки. Целая банка, четыреста рублей и четыре ночи работы над телом, уходила в одну дырку в моём собственном плече, и где-то на шестой ложке я перестал вести этот счёт.

Пять моих медяшек по щелям кампуса исправно капали свои сотые доли, моя сеть, гордость прошлой недели. При таком приходе яму в одиннадцать процентов они мне заровняют к весне. Спасибо, родные! Как же я без вас бы жил…

Спать я не лёг, одеяло стянул на пол и сел спиной к кровати между столом и батареей. В такой позе просидел до утра, в левой руке мятый кусок свинца, в правой телефон, экран которого светил мне в лицо, а больше в комнате не горело ничего.

Как эта штука называется, я не знал. Искать безымянную вещь тоже отдельное ремесло. Освоил я его ещё в первую неделю, когда выяснял, как зовётся деревянная толкушка, которой в столовой давят картошку. Пишешь всё, что видел: чёрное, угловатое, помещается в ладонь, гром без грозы, вспышка, гарь.

Поисковик выкатил мне в ответ зажигалку, похожую на мою железку, потом фен, потом почему-то степлер.

Со второго захода пошли картинки, и там нашлось нужное. Минут пять я листал одинаковые чёрные силуэты, пока не убедился, что вижу именно её. Пи-сто-лет.

Слово оказалось лёгкое, со щелчком в середине.

Дальше я полез внутрь, ох как полез.

Щепоть серого зерна, отмеренная ровно на один выстрел, называется порохом. Свой стаканчик я выудил из кармана, поднёс к экрану, к цветной картинке в разрезе. Тонкостенный, чуть выше ногтя, зовётся гильзой, а крохотная нашлёпка на донце называется капсюлем, по нему бьют, чтобы всё началось. Вмятину от удара я нащупал ногтем раньше, чем дочитал подпись. А трубка, ствол, изнутри прорезана винтовыми канавками, нарезами, которые закручивают свинец вокруг оси, чтобы он летел ровно и не кувыркался в воздухе.

Вот откуда мелкие борозды на боках моего трофея. У куска металла в моей руке было имя: пуля.

Обычно на этом месте я захлёбываюсь от восторга. Дома чертёж боевого артефакта хранили в цитадели, под замком и печатью магистра, и получить его можно было в третьем десятке лет обучения, если доживёшь. Здесь мне то же самое выложили с картинками в разрезе,