Пару грамм — душа - Сим Симович

шрифтом или монотонного электронного писка, от которого у любого боевого мага начинало звенеть в зубах, не появилось. Вместо этого пыльный воздух посреди комнаты внезапно сгустился, потяжелел и приобрел отчетливый, горьковатый аромат полыни, жженого бархата и дорогого крепленого аниса. Прямо над заваленным конспектами столом поползли жирные полосы черного дыма, прочерченные рубиновыми сполохами.

Секунда — и в воздухе с сухим шелестом начали разворачиваться тяжелые глянцевые страницы исполинского фолианта, сотканного из пепла и застывших теней. Это было чертовски похоже на элитный каталог парижского модного дома, только вместо томных моделей со страниц скалились клыкастые химеры, из складок нарисованных пальто сочилась темная эктоплазма, а ценники исчислялись в очках чистой энтропии и оторванных конечностях.

Венцом этой инфернальной полиграфии служило кресло, небрежно сотканное прямо из клубов сизого чада. В нем, закинув ногу на ногу и лениво покачивая начищенным до зеркального блеска туфлем с узким носком, полулежал сам создатель этой феерии.

Малик де Сад выглядел так, будто только что покинул закрытый прием в посольстве какого-нибудь филиала преисподней. Черный смокинг сидел безупречно, тонкие пальцы в угольно-черных перчатках с короткими закругленными когтями крутили хрустальную ножку бокала, в котором лениво плескалась ядовито-зеленая, слегка светящаяся жидкость с ледяной крошкой. Сквозь полупрозрачный силуэт демона просвечивала потрепанная репродукция «Утра в сосновом бору» на стене, но взгляд горящих углей под дымчатой маской был совершенно осязаемым и неприятно колючим.

— Очаровательная конура, — протянул куратор, пригубив абсент и брезгливо скользнув взглядом по треснувшему табурету. — Какой минимализм, какая экспрессия нищеты! Эти обои… они помнят еще поцелуи Брежнева или уже сразу дыхание чумы? Я бы вызвал санинспекцию, но боюсь, инспекторы падут смертью храбрых прямо на пороге этой цитадели скорби.

— Ты пришел дизайн интерьеров обсуждать или по делу? — Нико шагнул к столу, скрестив руки на груди. В глазах мага мелькнуло холодное серебро. — Ты обещал доступ к Системе, а развернул передо мной витрину похоронного бюро.

— Грубиян. Неотесанный провинциальный солдафон, — с притворным вздохом покачал головой Малик, и в воздухе над его бокалом вспыхнула крошечная искра, превратившаяся в дымящийся мундштук. — Система — это я. Точнее, ее единственная эстетически вменяемая часть. Тот пыльный алгоритм, к которому вы привыкли в своих замшелых академиях, приказал долго жить в момент нашего феерического крушения. Скажи мне спасибо: пока остальные двадцать семь великомучеников сейчас, скорее всего, корчатся в судорогах от ментальной контузии или пытаются кастовать фаерболы в сортирах, ты получил индивидуальное обслуживание по высшему разряду.

Демон подался вперед, положив локти на колени, и сквозь прорези маски окинул фигуру парня придирчивым взглядом профессионального закройщика.

— Хотя работать тут, признаться честно, решительно не с чем. Боги преисподней, Нико, ты в зеркало сегодня смотрелся без слез? Это же форменное издевательство над анатомией. Рахитичный побег одуванчика, недокормленный приютский отрок с повадками дворового кота! У тебя плечи уже, чем моя талия, а ребра можно использовать вместо стиральной доски. Ты как вообще собирался воздух рассекать этим хворостом? Тебя же первый встречный сквозняк переломит пополам, и мне придется искать нового подопечного среди местных бомжей.

— Физика нарабатывается за полгода правильного питания и тренировок, — огрызнулся Нико, хотя слова задели за живое: собственная беспомощность бесила сильнее любых насмешек. — Главное, что каналы помнят плетения. За пару лет разработаю меридианы, выйду на третий круг, а там и резерв подтянется. У нас в запасе целых пятьдесят лет до прорыва. Времени вагон, чтобы превратить это тело в машину для перемалывания тварей.

Малик замер с бокалом у губ. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь наглым тиканьем ходиков.

Затем плечи демона мелко затряслись, и из-под маски вырвался сначала тихий сдавленный хрип, быстро переросший в искренний, раскатистый и до неприличия издевательский хохот. Малик хохотал так заразительно, что зеленая жижа в бокале пошла мелкой рябью, а страницы призрачного каталога затрепетали, осыпая пыльный стол черными перьями.

— Пятьдесят лет?! — выдавил он наконец, утирая пальцем в перчатке несуществующую слезу. — О, святая арканная простота! О, наивный рыжий мальчик из провинциального драмкружка! Он думает, что у него есть пятьдесят лет на курортный отдых с девочками и пирожками!

— Хватит ржать, говори толком, — нахмурился Нико, чувствуя, как внутри неприятно холодеет. — Что пошло не так со сдвигом?

Малик щелкнул пальцами. Хрустальный бокал растворился в воздухе, а страницы каталога перед магом захлопнулись с глухим звуком упавшего гроба. На черной кожаной обложке вспыхнула пульсирующая трехмерная диаграмма земного шара, окутанная мутной сеткой дрожащих силовых линий.

— Ваш драгоценный временной якорь не просто дал сбой, Осеев. Он разлетелся в пыль в момент старта. Когда та милая зубастая прелесть из Бездны перекусила пополам вашу верховную хрономантку прямо над алтарем, ее кровушка намертво смешалась с первородной грязью Разлома. Понимаешь, к чему я клоню, светлая ты голова?

Нико медленно выдохнул, глядя на багровые пятна, расползающиеся по голограмме планеты:

— Временная петля потянула за собой искажение.

— Бинго! Возьми с полки сухарик, ты заслужил, — хмыкнул де Сад, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Двадцать восемь ядерных реакторов в лице вас, напыщенных архимагов, рухнули в прошлое одновременно. Сама по себе эта масса душ пробила хроносферу насквозь. Но хуже всего то, что за вами в пробитую дыру увязался целый выводок паразитов. Хроно-шлейф забит тварями, и они уже валятся на эту бедную, ничего не подозревающую планетку, как перезрелые груши с ветки.

Демон ткнул когтем в проекцию, увеличивая фрагмент карты где-то в районе Восточной Европы.

— Пространство трещит по швам прямо сейчас. Законы стабильности полетели к чертям собачьим. Эфирная сетка, которая по вашим замшелым расчетам должна была плавно пробуждаться полвека, накачивается неконтролируемой маной со скоростью взбесившегося насоса. Никаких пятидесяти лет у тебя нет, мой ветреный друг. Два года. В самом лучшем, сказочном и маловероятном случае — три. А потом начнется такая веселая резня, по сравнению с которой ваша цитадель Кель покажется детским утренником в ясельной группе.

Нико молчал. Он стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и смотрел на светящиеся багровые точки на карте. Два года. Для восстановления грандмастера девятого ранга с нуля в неразвитом мире это был даже не сжатый срок — это был смертный приговор. Обычный человек за два года едва успевает накачать приличный бицепс и сдать нормативы на кандидата в мастера спорта, не говоря уже о трансформации