Ревизор: возвращение в СССР 52 - Серж Винтеркей

Так что решил импровизировать:

– Да я и сам такого не ожидал, Эмма Эдуардовна. Похоже, что в МГИМО какой‑то интерес есть ко мне, если на меня вот так вот с кучей вопросов обрушились местные профессора. Я-то хотел просто выступить и домой бежать, есть мне сейчас чем заняться…

Правда, выводы Эмма Эдуардовна из сказанного сделала весьма своеобразные. Помолчала с минуту, и мы к тому времени уже почти до фойе добрались. А там она внезапно остановилась, развернулась ко мне и сказала:

– Паша, я правильно понимаю, что Витя Макаров, переведясь сюда, тебя теперь в МГИМО тянет на учёбу? И что, видимо, по просьбе его отца тебе только что какой‑то экзамен провели для такого же перевода? У тебя же отец не первый заместитель министра иностранных дел. Вот они, видимо, без такого вот собеседования и не готовы были тебя взять… Паша, категорически не рекомендую тебе идти по стопам Вити Макарова. За него в МИДе будет его отец радеть. А о тебе там кто позаботится? Ты же талантливый молодой человек, ты сам должен себе дорогу пробить. Закончишь у нас аспирантуру, защитишь кандидатскую диссертацию – и всё у тебя будет хорошо. Не надо тебе никуда переводиться!

Вот уж удивила меня так удивила! Хотя, в принципе, не зная про Громыко и всю эту катавасию, что из-за Кубы завязалась, вроде бы как и логичные выводы на ее взгляд сделала… Вот что означают выводы, сделанные при условии критической нехватки информации. Звучат логично, а правды в них ни на грош.

– Так, Эмма Эдуардовна, – сказал я, улыбнувшись, – вы всё неправильно поняли. Ничего того, что вы сказали, и в помине нету. Ни я Витю Макарова ни о чём не просил по поводу МГИМО, ни он мне ни слова по этому поводу ни разу не говорил.

Я, кстати, уверен, что он понятия не имеет, что тут сейчас происходило. И я вас точно уверяю, что из МГУ уходить не собираюсь, и уж тем более в МГИМО переводиться. В том числе потому что Министерство иностранных дел однозначно не та структура, где хотел бы работать в будущем.

– Правда, Паша? – пристально посмотрела мне в глаза замдекана.

– Правда, Эмма Эдуардовна. Могу хоть честное комсомольское слово вам дать. Или слово кандидата в КПСС. Ну и вообще – я первый раз в МГИМО выступаю, понятия не имею, как у них тут принято. Мало ли им мой доклад понравился, и они решили посмотреть на мой уровень. А дальше сами видели: слово за слово пошло, зацепились, пошли новые вопросы. Это же профессура, а не административные работники. Им не нужно за временем особо следить, если есть какая‑то интересная дискуссия. Вот они и обрадовались возможности принять участие в интересной научной дискуссии с представителем другого учебного учреждения. А может быть, даже слышали о хвалебных отзывах о моих лекциях по линии общества «Знание», вот и решили лично убедиться…

– Я понимаю, о чём ты говоришь, Паша, – ответила Эмма Эдуардовна, – но я всё же на слишком многих конференциях была в своей жизни, чтобы с тобой согласиться. Вот такого вот на студенческой конференции никогда не видела. Ну два вопроса после доклада студента, ну пять. Но не два с половиной же десятка?

Еще раз заявив, что я сам без понятия, что тут такое происходило, и заверив, что я никуда точно переводиться не собираюсь, мол, от добра добра не ищут, я предложил подбросить Эмму Эдуардовну до университета. Но она мне с гордостью ответила, что на своей машине приехала.

Ну, в принципе, я и предполагал, что так оно и будет. Как Альфредо привёз ей новую машинку, так она постоянно мне на глаза попадалась, стоя около университета. Эмма Эдуардовна любила её безмерно и перемещаться, как раньше, на общественном транспорте категорически не хотела.

***

Москва, МГИМО

Конференция закончилась к началу обеда. Но десять профессоров, которые присутствовали на ней, на обед, в отличие от покинувших помещение студентов, вовсе не пошли.

Они остались в том же самом актовом зале, где и проходила конференция. Только в этот раз, когда все участники конференции из него ушли, зал тотчас заперли изнутри, чтобы никто не мешал. Оставили только Клаву Васильевну из деканата, чтобы она и дальше стенографировала.

– Товарищи, – встал профессор Романовский, – с первой частью поручения ректора мы справились: конференцию провели, а самое главное – как следует расспросили этого студента МГУ, по поводу которого нам дали указания. Но давайте не забывать о второй части данного нам поручения. Нам необходимо сделать общий вывод по итогам этого мероприятия, который мы и доложим нашему ректору.

– Понять бы ещё, в чём его интерес в отношении этого молодого человека, – проворчал профессор Каценберг.

– Вот об этом я ничего сказать не могу. Думаю даже, что и не наше это дело. И в целом был бы признателен, если бы мы не отклонялись от нашей задачи. Думаю, все присутствующие не против уже и пообедать сходить, – возразил ему Романовский.

Эта ремарка сработала так, как и задумывалось. Профессора немедленно приступили к обсуждению, решив, что с обедом затягивать не с руки. Каждому дали возможность высказаться по поводу впечатлений от ответов Павла Тарасовича Ивлева на заданные ему вопросы.

– Ну что сказать, – выступил первый профессор Перепёлкин. – Парень явно энциклопедист, в лучших традициях семнадцатого века. Даже странно, что у него нет очков. Удивительно, как он сумел сохранить зрение, учитывая, сколько он всего, судя по данным нам ответам, читает и при этом ещё творчески осмысливает. Я бы лично такого студента в аспиранты к себе взял не раздумывая. Думаю, три года ждать до того, как он напишет кандидатскую диссертацию, мне не пришлось бы...

Кивнув ему, профессор Романовский спросил профессора Горшкова:

– А вы что скажете, Илья Семенович?

– Соглашусь безоговорочно с тем, что уже прозвучало. Это яркий талант, я бы даже сказал, неогранённый алмаз. Хотя на самом деле возможно уже и огранённый, судя по тому, что мы сегодня услышали... А если касаться прозвучавшей ремарки по поводу аспирантуры, отметил бы, что немногие аспиранты смогли бы вот так на защите диссертации полтора часа