Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков

свою сущность, в одном мгновенном акте самопожертвования. Вспышка была подобна малой сверхновой. Она испепелила десятки жрецов, ослепила Четырёхлистника и заставила Трёхлистника в ужасе отшатнуться. Главный разрыв, лишённый поддержки, с громким, словно всхлип, звуком захлопнулся.

Это был перелом. Воодушевлённые жертвой командира, оставшиеся духи с удвоенной, яростной силой обрушились на генералов. Свет побеждал. Не потому что был сильнее в этот миг. А потому что за ним стояла простая, несокрушимая правда: они защищали Жизнь. А у тьмы, какой бы могучей она ни была, за душой не было ничего, кроме пустоты и жажды разрушения.

Битва в Поющих топях и Реквиемном ущелье продолжалась. Но мертвяки уже не могли пройти в мир живых так просто. Пока был жив — нет, пока жила память хоть в одном духе русского солдата, существовала хоть одна искра той ярости, что рождается не из ненависти, а из любви к родной земле, путь для тьмы был закрыт. Они стали живым, вернее — вечно живым железным валом. И этот вал не дрогнул…

Глава 21

Глава 21

Битва в Нави не имела единого поля. Она раскалывалась на отдельные очаги ярости, вспыхивавшие в разных точках искажённого пространства, но связанные одной несокрушимой нитью — волей к жизни. И пока мы с отцом и Видаром пробивались к самому сердцу тьмы, два других очага пылали, демонстрируя всю силу духа тех, кто пришёл в царство смерти, чтобы отстоять право живых на рассвет.

Ледяная игла, пронзавшая багровое небо Нави, стала центром гигантской вращающейся мясорубки. Волны мертвяков, казалось, не иссякали, выплёскиваясь из чёрных гротов у подножия Шпиля. Но серебристая стена войска дядьки Китежа не отступала ни на пядь. Она дышала — сжималась, когда напор становился невыносимым, и выдыхала сокрушительными контратаками.

Здесь сражались не просто воины. Здесь шли в битву воспоминания о ратных подвигах. И каждое такое воспоминание было острым, как бритва и таким же смертельным в умелых руках.

Вот на левом фланге, где тенистые маги насылали липкий, разъедающий свет мрак, вперёд выступил дух, в котором угадывались черты простого крестьянина в посконной рубахе, но с глазами, горевшими неземной решимостью. Он не имел доспехов. Лишь на спине висел светящийся образ старинного, почти игрушечного щита, а в руках были деревянные гусли. Это был дух сказителя, воина-певца. Он не стал биться мечом. Он запел. Тихая, пронзительная мелодия, похожая на плач по усопшим и на колыбельную для ещё не рождённых, поползла над полем боя.

И там, где лился его голос, тёмная магия чахла, как плесень на солнце. Мертвяки, попадавшие в область звука, замирали, их злобные огоньки в глазницах мигали в растерянности, и в этот миг их добивали безжалостные удары соседей-воинов. Певец пел, пока тёмный луч некроманта не пронзил его насквозь. Но даже рассыпаясь в сияющую пыль, он успел выкрикнуть последний, победоносный аккорд, который заставил содрогнуться и дать трещину ледяной склон Шпиля.

В центре, там, где сошлись в кровавой схватке призрачные витязи Китежа и рыцари-некролиты на костяных конях, совершил свой последний подвиг дух, в котором все узнали легендарную женщину-воительницу. Её призрачный доспех был прост, а в руках — две световые секиры. Она врубилась в самую гущу чёрных лат, круша их не грубой силой, а невероятной, отточенной веками техникой. Её движения были подобны смерчу из молний. Она прикрывала отступающих ратников, принимая на себя десятки ударов. Когда одна из секир была разбита ударом моргенштерна, она, не задумываясь, бросилась на предводителя некролитов, обхватила его, и её форма вспыхнула ослепительным белым пламенем самопожертвования. Взрыв света очистил целую поляну, оставив после себя лишь дымящуюся воронку в рядах тьмы. Тишина после этого взрыва была красноречивее любого боевого клича.

Китеж, непоколебимый, как сама скала, управлял этим адом с холодной ясностью гения. Он видел поле боя не как хаос, а как шахматную доску. Он бросал резервы туда, где линия грозила прорваться, и именно его воля сплачивала столь разных воинов в единый организм.

Когда с вершины Шпиля обрушился ливень ледяных осколков, каждый из которых нёс печать вечного холода, князь поднял руку. И сотни щитов светляков слились в один гигантский сияющий купол, принявший на себя удар. Лёд шипел и испарялся, не причинив вреда.

А в ответ из рядов духов-стрелков, помнивших Первую Магическую, вырвался сконцентрированный залп «световых батарей» — десятки огненных трасс, устремившихся к вершине Шпиля и оставивших на ней глубокие, дымящиеся шрамы.

Они знали, за что сражаются. Не за славу, не за трон. За запах скошенной травы, за шум родной реки, за смех детей, за возможность просто жить. И эта простая, животрепещущая правда делала их клинки острее, а волю — твёрже алмаза.

В Реквиемном ущелье, там, где воздух звенел от предсмертных стонов, тактика Суворова приносила свои кровавые плоды. Его малые группы были как стаи голодных волков, терзающих огромного, но неповоротливого зверя. Они не давали подкреплениям тьмы собраться в кулак, сея панику и неразбериху.

Один из отрядов, состоявший из духов трёх гренадеров эпохи Возрождения и двух бесшумных «ночных охотников» из воздушно-магических войск, устроил засаду на колонну тенеподобных существ, движущихся со скоростью мысли. Гренадеры, не сговариваясь, создали световой частокол из своих призрачных штыков, замедлив и материализовав тени.

А «охотники», воспользовавшись моментом, с дистанции в несколько десятков метров точными выстрелами из световых снайперских винтовок выбили двух некромантов-навигаторов, управлявших колонной. Оставшиеся без управления тени рассеялись, превратившись в безвредный туман.

В другом месте дух казака-пластуна, слившийся с «местностью» из теней и страха, в одиночку выследил и уничтожил целый «улей» мелких, но опасных скребунов-разведчиков, которые могли выдать позиции других отрядов. Он делал это молча, эффективно, вспарывая им эфирные глотки световой шашкой, помня, как действовал так же когда-то на османском фронте.

Но главное сражение в ущелье кипело вокруг Поющих топей, где отряд диверсантов, понёсший страшные потери, добивал генералов Нави. После гибели командира и закрытия главного разрыва ярость светлых духов обрушилась на Трёхлистника и Четырёхлистника с удесятерённой силой.

Дух медсестры, погибшей в санитарном поезде, чьё сияние было тёплым и целебным, бросилась к раненным Образом Чумы. Её свет не лечил — он напоминал. Он заставлял их тела вспомнить, каково это — быть живыми, целыми. И язвы забвения под её руками начинали светлеть, затягиваться сияющей тканью воли.

Она спасла десятки, прежде чем Образ Войны, выброшенный в ярости Четырёхлистником, пронзил её насквозь шквалом стальных игл. Медсестричка упала, но улыбка на её лице была безмятежной — она сделала своё дело.

Оставшиеся в живых,