Год урожая 3 - Константин Градов

И повесил трубку.

Я сидел. Смотрел в стену. Думал: бессилие. Самое паршивое чувство из возможных. Хуже страха, хуже злости, хуже — чего угодно. Потому что со страхом можно бороться, злость можно направить, а с бессилием — ничего. Просто — сидишь. И знаешь, что — не можешь.

Зое — сказал в тот же день. Пришёл к ней — домой, вечером, после работы. Дом Марковых — маленький, два окна на улицу, палисадник с георгинами (Зоя любила цветы — единственная роскошь, которую позволяла себе). Светка, младшая, открыла дверь — увидела председателя, испугалась, позвала мать.

Зоя вышла — и по моему лицу — поняла. Раньше, чем я сказал.

— Не получилось, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Не получилось, Зоя. Я — пытался. Через всех, через кого мог. Не получилось.

Она кивнула. Медленно. Без слёз — уже выплакала. Стояла в дверях — маленькая, худая, с руками, красными от работы на ферме, — и кивала.

— Спасибо, что пытались, Палваслич, — сказала она. — Я — знала. Но — надеялась.

Надеялась. Вот оно — то слово, которого я боялся. Надежда, которая не оправдалась. Удар — вдвойне.

— Зоя, — сказал я, — Колька — крепкий парень. Не все попадают — туда. Есть учебные части, есть Германия, есть Дальний Восток. Может — повезёт.

— Может, — повторила она. И — улыбнулась. Той улыбкой, которая хуже слёз: улыбкой матери, которая не верит, но — держится. Ради Светки. Ради Кольки. Ради — жизни, которая не даёт опустить руки.

Проводы — в субботу.

Октябрь. Утро — холодное, серое, с инеем на траве. Автобус до Курска — в десять. Военкомат — к двенадцати. Оттуда — распределение, казарма, служба. Два года.

Или — меньше. Если — цинк.

Не думать. Не думать об этом.

Деревня провожала — всем миром. Не как два года назад, когда Андрея провожали Кузьмичёвы и несколько соседей. Кольку — провожали все. Потому что Колька — свой. Потому что Колька — два года работал в бригаде, ходил на покос, помогал Василию Степановичу чинить технику, играл в футбол с мальчишками на школьном дворе. Потому что Зоя — своя: доярка, вдова, тянет двоих.

У дома Марковых — народ. Тётя Маруся — с пирогами (пироги с капустой — «в дорогу, Коленька, в дорогу, чтоб не голодный»). Тамара — с носками (шерстяные, толстые, связанные за три ночи: «Тамара Ивановна, вы когда спите?» — «Когда Колька вернётся — тогда и посплю»). Антонина — с шарфом (тёплый, серый, крупной вязки: «Я сама вязала. Кольк, не теряй»). Таисия Ивановна — с кульком конфет (откуда конфеты — загадка, но у Таисии Ивановны всегда были конфеты, как у фокусника — кролики).

Колька стоял у калитки — в куртке, с рюкзаком, с выражением лица, которое бывает у восемнадцатилетних, когда они изо всех сил стараются выглядеть взрослыми и мужественными, а внутри — страх, который не признают. Высокий, крепкий, в отца — широкоплечий. Стрижку сделал — короткую, под машинку. Заранее. Чтобы в военкомате — не стригли.

Зоя стояла рядом. Не плакала — держалась. Светка — четырнадцать лет — держалась за материну руку и смотрела на брата глазами, которые были слишком взрослыми для четырнадцати.

Кузьмич — пришёл. С Андреем.

Андрей — стоял чуть в стороне, молча. Смотрел на Кольку — и я видел, что он видит: себя. Два года назад. Перрон. Поезд. Мать с пирогами. И — то, что было потом. Андрей — знал. Знал — как никто другой в этой деревне.

Кузьмич подошёл к Кольке. Пожал руку — крепко, по-кузьмичёвски.

— Служи, Николай, — сказал он. — Служи честно. Мы — ждём.

— Вернусь, Иван Михалыч, — сказал Колька. Голос — ровный, твёрдый. Восемнадцать лет — и голос — мужской.

Я подошёл последним.

— Колька.

— Палваслич.

Мы стояли — друг напротив друга. Я — председатель, сорок два года (телу), тридцать восемь (душе). Он — восемнадцать, весь впереди. Между нами — не возраст и не должность, а — то, что я знал и не мог сказать. Знал — что эта война заберёт пятнадцать тысяч. Знал — что каждый десятый призывник восемьдесят второго года попадёт в Афганистан. Знал — что «рулетка» — не метафора, а — статистика.

И не мог — сказать.

— Возвращайся, — сказал я. И пожал ему руку.

Рука — крепкая. Рабочая. Рука, которая два года таскала мешки в бригаде Степаныча, крутила гайки с Василием Степановичем, месила тесто с матерью. Рука восемнадцатилетнего парня, который через два часа — сядет в автобус, через четыре — окажется в военкомате, через неделю — в казарме. А через месяц — может быть — в самолёте. В Кабул.

Колька кивнул. Повернулся к матери. Обнял — коротко, крепко, по-мужски (стараясь — не по-детски). Зоя — держалась. Светка — тоже.

Автобус подъехал — рейсовый, ПАЗик, облезлый, с табличкой «Сухоруково — Курск». Колька забросил рюкзак, поднялся по ступенькам. Обернулся — один раз. Поднял руку.

Автобус тронулся. Пыль. Октябрь. Иней на траве.

Зоя — стояла у калитки. Не плакала. Смотрела — вслед автобусу, который уже скрылся за поворотом. Смотрела — в пустую дорогу.

Тётя Маруся подошла. Обняла — молча, без слов. Тамара — подошла. Тоже — обняла. Антонина — стояла рядом, в ватнике, с прямой спиной, с лицом, на котором — не жалость, а — злость. Тихая, антонининская злость на мир, который забирает мальчишек.

Я стоял — и думал.

Андрей — дома. Контуженный, но — дома. Живой. Возвращается. Семёныч — помогает. Серёга — рядом. Кузьмич — ждал два года и — дождался.

Колька — ушёл. Куда — не знаем. Вернётся ли — не знаем. Рулетка.

Баланс — хрупкий. Один — вернулся. Другой — ушёл. Война — не кончилась. Война — продолжала забирать.

Я ненавидел эту войну.

Молча. Как Зуев — молча. Как все — молча. Потому что вслух — нельзя. Потому что «интернациональный долг». Потому что «нет войны». Потому что — система.

Система, которая забирает восемнадцатилетних и возвращает — не всех. И никто — ни председатель, ни полковник, ни замминистра — не может это остановить. Только — пробовать. Только — «может — повезёт». Только — рулетка.

Вечером — дома. Тихо. Валентина — не проверяла тетради. Сидела на кухне. Смотрела в окно.

— Паш, — сказала она, — Мишка.

Одно слово. Я понял.

Мишка — семнадцать. Через год — восемнадцать. Если не поступит