Год урожая 3 - Константин Градов

— Это сработает?

— Дорохов, — в голосе Корытина появилась нотка, которую я слышал впервые: лёгкое снисхождение, — звонок замминистра первому секретарю обкома — это не просьба. Это — указание. В вежливой форме. Первый секретарь — поймёт. Фетисов — получит рекомендацию: не трогать передовые хозяйства в период Продовольственной программы. Рекомендацию — из Москвы. Это — стена, которую Фетисов не пробьёт.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не стоит. — Пауза. — Масло привезите. Три килограмма. Жена — в восторге. Тёща — тоже. Теперь — тёща.

Три килограмма. Было два — стало три. Инфляция бартера. Впрочем — за звонок замминистра первому секретарю обкома — три килограмма масла — дёшево.

Я повесил трубку и подумал: Корытин — сработал. Как механизм — точно, быстро, без лишних деталей. Нажал кнопку — и Фетисов получит «рекомендацию», после которой его программа «контроля качества» тихо ляжет в ящик и никогда оттуда не выйдет.

Но — Корытин не делает это бесплатно. Каждый звонок — инвестиция. Каждая защита — долг. Корытин копит — не масло (масло — мелочь, формальность, знак уважения). Корытин копит — влияние. Право — в нужный момент — сказать: «Дорохов, мне нужно.» И — я буду должен.

Артур прав: «Никто — не бесплатный.»

Но — сейчас — это работает. Фетисов — отступит. Документы — чисты. Проверка — не состоится.

А козырь — дача, «Волга», «подарки» — по-прежнему не использован. Лежит. Ждёт. На чёрный день.

Чёрный день — может наступить. Через месяц Брежнев умрёт. Андропов — придёт. И Андропов — будет чистить. Не Фетисов — Андропов. Другой масштаб. Другая сила.

Но — козырь на Фетисова при Андропове может и не понадобиться. Потому что Андропов — чистит сам. Без подсказок. Фетисов — с его дачей и «Волгой» — идеальная мишень для андроповской чистки. Кто-нибудь — «просигналит». Не я — кто-нибудь. Рогов, может быть (Рогов — нервничает, «времена не те»; Рогов может сдать Фетисова, чтобы спасти себя). Или — кто-то другой. Неважно. Важно — что козырь останется при мне. Неиспользованный. Чистый.

На совсем чёрный день. Который, надеюсь, не наступит.

В понедельник — Сухоруков позвонил.

Голос — осторожный. Сухоруковский: «аккуратнее», «не высовывайся», «я тебя прикрою, но ты — не подставляйся».

— Дорохов. Проверка по программе «контроля качества» — отменена. Для «Рассвета». По рекомендации… — он замялся, — … по рекомендации сверху.

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

— Дорохов, — голос тише, — ты — с кем-то серьёзным дружишь. Если Москва звонит первому секретарю обкома и просит не трогать твой колхоз — это… серьёзно.

— Мы — передовое хозяйство, Пётр Андреевич. Продовольственная программа. «Сельская жизнь». Орден — на подходе. Трогать — нецелесообразно.

— Нецелесообразно, — повторил Сухоруков. Слово ему понравилось — я слышал по интонации. «Нецелесообразно» — это не «нельзя» и не «запрещено», это — бюрократический щит: кто тронет то, что «нецелесообразно» трогать?

— Аккуратнее, Дорохов, — сказал он. Привычная кода. — Аккуратнее — с Москвой. Москва — помогает. Но — Москва и спрашивает. Потом. Всегда — потом.

Повесил трубку. Сухоруков — мудрый мужик. «Москва спрашивает потом» — формула, которую стоило записать в блокнот. Корытин — помог. Корытин — спросит. Потом. Когда — не знаю. Что — не знаю. Но — спросит.

Ладно. «Потом» — потом.

Сейчас — Фетисов отступил. Программа «контроля качества» — заморожена (для нас; для остальных двадцати двух хозяйств — тоже, потому что без «Рассвета» программа теряла смысл, и все это понимали, включая Фетисова). Документы — безупречны (шесть раз пересчитаны, зинаидофёдоровнинская гарантия). Козырь — цел.

Фетисов — отступил. Снова. Второй раз за два года. Первый — после жалобы Хрящева. Второй — после «контроля качества». Каждый раз — его инициатива разбивалась о стену: документы, связи, защита сверху. Каждый раз — он отходил, перегруппировывался, планировал следующий ход.

Но — следующего хода не будет.

Через месяц — Брежнев. После Брежнева — Андропов. После Андропова — чистка. Фетисов — в списке: дача, «Волга», «подарки». Кто-нибудь — сигнализирует. Андроповские люди — проверят. И — Фетисов уйдёт. «По состоянию здоровья» — стандартная формулировка для тех, кого убирают без скандала. Тихо, аккуратно, бюрократически.

Я этого не сделаю. Козырь — не использую. Пусть — система. Система, которую Фетисов обслуживал тридцать лет, — сама его уберёт. Без меня.

Это — не милосердие. Это — расчёт. Потому что козырь, использованный сейчас, — козырь потраченный. А козырь, сохранённый на будущее, — козырь, который может спасти. Не от Фетисова — от чего-нибудь другого. Чего я пока не знаю. Чего — может быть — и не будет.

Но — на всякий случай.

На совсем чёрный день.

Который, надеюсь, не наступит.

Вечером — дома. Валентина — тетради (традиция). Мишка — задачник по физике (подготовка). Катя — спит (двенадцать лет, десять вечера — спит; заяц — на подушке, тетрадка — под подушкой).

— Паш, — сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, — Фетисов?

— Откуда знаешь?

— Люся — Тамаре — мне. Три звена.

Деревня.

— Фетисов — отступил, — сказал я.

— Надолго?

— Насовсем. На этот раз — насовсем.

Она подняла голову. Посмотрела на меня — внимательно, как смотрела, когда решала: верить или уточнять.

— Насовсем? — переспросила она.

— Через месяц — карты перетасуются, Валь. И Фетисов — выпадет из колоды.

Она не спросила — «почему через месяц» и «откуда знаешь». Четыре года — и Валентина научилась не спрашивать. Не потому что не хотела знать — потому что доверяла. Доверие — не слепое, а — выстроенное. За четыре года «чувствую — перемены будут» ни разу не обмануло. Продовольственная программа — пришла, когда я сказал. Газификация — состоялась, когда я сказал. Хрящев — сломался, когда я сказал. Валентина — считала. Не в блокноте, как Нина, — в голове. И — доверяла.

— Ладно, — сказала она. — Ладно, Паш.

И вернулась к тетрадям.

А за окном — октябрь. Тёмный, холодный, с первым снегом, который ещё не лёг, но — готовился. Через месяц — ноябрь. Десятое число. Утро. Заречье.

И — всё изменится.

Глава 20

Седьмое ноября. Праздник. Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции.

По телевизору транслировали парад на Красной площади: танки, ракеты, марширующие колонны. Потом, как всегда, руководство страны на трибуне Мавзолея. Брежнев стоял в центре, в тёмном пальто и каракулевой шапке. Вокруг него, полукругом, члены Политбюро: серые пальто, серые лица, серьёзные выражения. Ветер трепал красные полотнища. Внизу, по брусчатке, шла техника.

Я смотрел в правлении. Один. Попросил