Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

спирт этиловый ректификованный, фунт. Дистиллированная вода, два штофа. Фильтровальная бумага, двадцать листов. Воронка стеклянная. И весы ручные аптекарские с разновесом до золотника.

Немец записывал, не задавая вопросов. Аптеки привыкли к странным заказам — фотографы, аптекари-любители, дамы, варящие мыло. Я заплатил, забрал покупки и вышел.

Вторая точка — москательная лавка Петрова в Графском переулке. Тут я купил полфунта порошка бриллиантового зеленого. Приказчик, пожилой мужчина в засаленном фартуке, извлек из-под прилавка жестяную банку с яркой этикеткой немецкой фирмы. Я открыл крышку и посмотрел: мелкий золотисто-зеленый порошок с характерным металлическим блеском. На вид — превосходного качества. На деле — я точно знал, что в этом красивом порошке может быть все что угодно.

— А чистого, для медицинских целей, нету? Не приходили лекаря? — спросил я на всякий случай. Вдруг кто-то уже начал его использовать так, а я об этом не знаю.

Приказчик посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Для медицинских? Это ж краситель. Для ткани.

— Хорошо, — кивнул я.

В скобяной лавке на Невском я приобрел спиртовую горелку, медную сетку-рассекатель для равномерного нагрева и набор стеклянных банок с притертыми крышками — якобы для хранения варенья. Продавец не удивился. Банки для варенья — вещь в хозяйстве нужная.

Последняя остановка — стекольная лавка у Сенного. Здесь я нашел то, что искал: круглодонную колбу, две конические склянки с горлышком и стеклянную палочку для размешивания. Продавец — хмурый старик в кожаном фартуке — покрутил колбу в руках.

— Для ученья берете?

— Для ученья, — подтвердил я.

— Студент, стало быть.

— Стало быть.

Чулан был большим. Кирпичные стены, недавно побеленные, еще пахли сыростью. Под самым потолком узкое оконце, забитое фанерной планкой. Я подцепил планку ножом, расшатал, выдернул гвозди. За фанерой оказалось мутное стеклышко в рассохшейся раме, выходившее в вентиляционный колодец. Стекло не открывалось — петли приржавели намертво. Я подналег, рама скрипнула и подалась. Потянуло сыроватым сквозняком. Для лаборатории — почти идеально: снаружи оконце не разглядишь, оно выходит в глухой колодец между стенами, а тяга, хоть и небольшая, обеспечит вытяжку паров спирта. Без этого работать с горелкой в закрытом помещении было бы безумием — пары спирта рядом с открытым пламенем, и вот тебе пожар. Или взрыв. Или то и другое одновременно.

Я принялся обустраивать пространство. На стену прибил широкую полку из доски. На полку поставил колбу, склянки, воронку, весы. Спиртовую горелку — на кирпич прямо под оконцем, чтобы пары уходили наружу. Медную сетку-рассекатель — рядом. Порошок бриллиантового зеленого в жестяной банке — тоже на полку. Спирт и дистиллированную воду — в дальний угол, подальше от горелки.

Снаружи чулан выглядел безобидно. Дверь я закрыл и задвинул снаружи старым стулом, на котором бросил тряпку и щетку — будто кладовка для уборочного инвентаря. Если кто-то заглянет в приемную, он увидит пустую комнату с обклеенными обоями стенами, столом и двумя стульями для больных. Ничего подозрительного.

Первую перекристаллизацию я решил провести сегодня же, пока нет вызовов. Терять время было глупо.

Я распахнул оконце, еще раз убедился, что тяга есть — пламя спички потянулось к проему, — и приступил к работе. Отмерил на весах два золотника порошка бриллиантового зеленого и ссыпал в колбу. Залил четырьмя унциями спирта. Зажег горелку, поставил колбу на сетку-рассекатель и начал медленно нагревать, осторожно покачивая колбу за горлышко. Порошок растворялся постепенно, окрашивая спирт в густой изумрудный цвет. Когда раствор задышал первыми пузырьками, я снял колбу с огня. Нерастворимый осадок — мелкая серая взвесь — остался на дне.

Горячий раствор я перелил через воронку с фильтровальной бумагой в чистую склянку. На бумаге осталась грязная серая пленка — вот они, примеси. Мышьяк, свинец, бог знает что еще. Фильтрат — прозрачный, ярко-зеленый, красивый, как жидкий изумруд.

Теперь нужно было дать раствору остыть медленно, чтобы кристаллы выпали крупными и чистыми. Я обернул склянку тряпкой для теплоизоляции и поставил в угол. К утру на дне должны образоваться кристаллы, которые можно будет собрать и растворить заново.

Я загасил горелку, убедился, что ничего не тлеет, оставил оконце приоткрытым для проветривания и вышел в приемную. Руки у меня были в зеленых пятнах. Краситель въелся в кожу. Я потер их спиртом, потом мыльной водой — без толку. Пятна лишь слегка побледнели.

— Батюшки, — сказала Графиня, увидев мои руки. — Это что ж такое?

— Чернила, — сказал я. — Пролил по неловкости.

— Зеленые, — констатировала она с подозрением. — Где это нынче пишут зелеными?

— Бывают и зеленые. Купил по дешевке.

Графиня недоверчиво хмыкнула, но расспрашивать не стала. Поставила передо мной тарелку и замолчала. Я ел, глядя на свои пальцы, и думал о том, что завтра придется повторить перекристаллизацию, а послезавтра — еще раз. Три цикла очистки дадут продукт, которым можно будет обрабатывать раны без опасения отравить пациента.

А потом — развести кристаллы в двухпроцентном водном растворе, разлить по склянкам и даже наклеить аккуратные этикетки. Как действовать дальше пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

* * *

Глава 17

Я допивал утром чай, когда в дверь ударили.

Не постучали, а именно ударили. Три раза, тяжело и размеренно, костяшками пальцев большого кулака. Так стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу.

Я поставил стакан на стол и замер. За последние недели я научился различать стуки. Графиня стучала коротко и деловито, двумя ударами. Соседи — спокойно, с паузами. Пациенты, приходившие по объявлению, — неуверенно, иногда скребли ногтем по двери, словно извиняясь за беспокойство. А так, как сейчас, стучала только полиция.

Я встал, одернул сюртук и открыл.

Увы, не ошибся.

На пороге стоял городовой. Не тот, которого я видел раньше на нашей улице, — другой. Рослый, на полголовы выше меня, широкоплечий, лет сорока пяти. Лицо красное, обветренное, с подстриженными усами (большая часть городовых носила усы, мода, похоже, такая). Шинель застегнута на все пуговицы, бляха начищена до блеска. В левой руке он держал сложенную газету, в правой — планшет с бумагами.

— Дмитриев Вадим Александрович? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Да.

— Городовой второго участка Литейной части Семёнов.

Он не представился, а скорее констатировал факт своего существования.

— Разрешите войти, — сказал он и шагнул в квартиру, не дожидаясь разрешения.

Я закрыл дверь. Городовой прошел в комнату, которую я использовал как кабинет,