Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

— Понял.

— Ступайте. Следующий!

Я вышел из кабинета, забрал у письмоводителя квитанцию на штраф и направился к выходу. Городовой остался в приемной — до меня ему больше не было дела.

На Литейном по-прежнему моросил дождь. Я поднял воротник и пошел в сторону Суворовского. Квитанция лежала в кармане сюртука.

Все! Все закончилось.

Газетные объявления придется отменить, хотя деньги за них уже уплачены и не вернутся. Пациентов больше не будет. Никаких вызовов, никаких записок в почтовом ящике, никаких благодарных рабочих, сующих в руку помятый полтинник. Этот источник заработка перестал существовать — окончательно и бесповоротно. Судья не шутил насчет ареста, а три месяца в камере предварительного заключения — не простая угроза, а вполне конкретная перспектива, которую я не мог себе позволить.

Я свернул с Литейного и пошел дворами. Надо было думать, чем заняться дальше, но в голове было пусто и гулко, как в той самой квартире номер десять до ремонта. Пенициллин рос сам по себе и денег пока не приносил. Зеленка была почти готова, но ее еще нужно было довести до ума. Да и куда с ней теперь?

Аграфена встретила меня у входа в дом. Стояла в дверях, скрестив руки на груди,

— Что случилось? — спросила она.

— Штраф за незаконную врачебную деятельность. Двадцать рублей. Наверное, еще легко отделался.

Графиня покачала головой

— Больше лечить не будете?

— Не буду. В следующий раз, если поймают, посадят в тюрьму.

* * *

Глава 18

— Вадим Александрович, пойдемте на кухню. Поговорить надо.

Ну, пойдем. О чем вот только разговаривать-то. На кухне за столом сидел Николай в своем вечном сюртуке, грел руки о кружку с чаем. Увидев меня, кивнул и подвинулся, будто освобождая место на лавке, хотя его было и так навалом.

Графиня закрыла дверь, села напротив и уперла в меня взгляд.

— Так кто же на вас настучал?

Я пожал плечами.

— Кто-то это сделал… Объявление в газете было. Полиция прочитала, пришла, составила протокол. Обычное дело. Наверное.

Разговаривать и даже думать об этом прямо сейчас не хотелось.

— Обычное дело, — передразнила Графиня. — Неужто полиция каждое объявление проверяет? У них других забот нет? Половина Петербурга дает объявления — кто зубы рвет, кто от запоя лечит, кто грыжу вправляет. Годами работают, и ничего, никто их не трогает. А тут на третий день городовой на пороге. Нет, Вадим Александрович. Тут кто-то донес. Кто-то без совести.

Она замолчала, посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах была чистая, розовая, без единой трещины. Я помнил, какими они были раньше — багровые, с трещинами. Вылечить их хватило простых советов.

— Зажили руки-то, — сказала Графиня негромко. — После вашего совета. Я столько лет мучилась, к фельдшерам ходила, какую только дрянь мне не прописывали, становилось еще хуже. А вы посмотрели, сказали два слова, и через неделю все прошло. И других вы тоже хорошо лечили, я ведь знаю. А теперь что? Денег у вас не будет, а люди пойдут неизвестно к кому. Знаю я этих фельдшеров, которые с дипломами. Половина из них пьющие, ничего в медицине не понимают.

Я пожал плечами.

— Вам двадцать пять лет, если я ничего не путаю, — сказала Аграфена. — Вам надо семью создавать, барышню приводить. А для этого нужен заработок, положение. Пока хороших барышень не разобрали. А разберут хороших — одни бледненькие и слабосильные останутся. У нас в Петербурге и так почти одни такие, климат здешний силы выпивает, как кладбищенский упырь кровушку.

Николай крякнул.

— А чего тут думать, кто настучал. Ясно же как день. У нас в доме один человек на полицию работает. Дворник наш Федя. Будь он неладен.

Графиня медленно повернулась к нему. Глаза ее сузились.

— Думаешь?

— А кто еще? Думаете, полиция газеты с лупой читает? Федор увидел, что Вадим Александрович людей принимает, записочки ему носят, саквояж по вызовам таскает. Доложил, как положено. Может, и не со зла, по привычке.

— Привычка, — повторила Графиня. В ее голосе зазвенел металл. — Что, совсем нет совести у человека? Он же ему плечо вылечил!

Николай развел руками.

— Похоже, что нет. Променял ее на рублик в месяц от городового. А то и меньше. Иначе никак не объяснишь. Я ведь говорю: таких объявлений в газетах десятки. Кто-то годами работает без диплома, и ничего. А тут на третий день — пожалте протокол.

Николай был скорее всего прав. Я тоже думал об этом, но в голове не укладывалось. Я же ему плечо вправил! Лицо у него после этого было безумно благодарное! Да и в целом, если бы Федор рассказывал полиции обо всем, она могла бы приходить за штрафами хоть каждый день. Вот я и решил, что опасаться Федора нечего, у его отношений с городовыми все-таки есть границы и что он сам себе вредить не будет. Все дворники стучат полиции, но грань в этом стараются не переходить. Весь Петербург сейчас — одно большое нарушение правил.

Ан нет. Самое реалистичное объяснение — все таки Федор «при делах».

Графиня помолчала, сцепив руки на столе.

— Да все знают, что Федор с полицией, — сказала она задумчиво. — Да все дворники им докладывают, на то и поставлены. Кто приехал, кто съехал, кто пьянствует, кто бомбы готовит. Это да. Но не так же! Не так, чтоб человеку ни за что жизнь ломать!

Она резко встала, табуретка скрипнула по полу.

— Где он сейчас?

— Шел к себе, — ответил Николай. — Спать, должно быть, укладывался.

Федор жил в доме в каморке под лестницей — известное место проживания дворников в Петербурге этого времени.

Графиня вышла из кухни. Мы с Николаем переглянулись. Прошло минуты три, может четыре. Потом в коридоре послышались шаги — тяжелые, уверенные шаги Графини и шаркающие, неохотные, следом за ней.

Она ввела в кухню Федора. Тот был заспанный, без шинели, в одной рубахе навыпуск. Седая борода смята на сторону, глаза мутные, растерянные. Он увидел меня и Николая и остановился в дверях.

— Садись, — сказала Графиня, поставив табуретку посреди кухни.

Федор сел. Табуретка стояла на полу, далеко от стен и стола, точно