Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Хотя можно рассчитывать на большее. И не без оснований.

За эти четыре дня я обслужил семнадцать вызовов. Работа по большей части была мелкая, рутинная: порезы, ушибы, растяжения, два бронхита, фурункул на шее у портного, размягчившийся ноготь, вросший в палец у сапожника, — я удалил его прямо на верстаке, под истошные вопли пациента и сочувственные охи его подмастерьев. Одна женщина с Лиговки вызвала меня к ребенку с коликами — обычное вздутие. Два раза перевязывал ожоги — оба фабричные, оба от невнимательности у станка. Был еще старик со стреляющей болью в пояснице — классический люмбаго, я прогрел ему спину утюгом через мокрое полотенце и показал жене, как делать это самой. Была молодая прачка с жестоким дерматитом на руках — я выписал ей цинковую мазь и велел работать в перчатках, хотя прекрасно понимал, что перчатки она покупать не станет. Был подмастерье из скобяной лавки, которому приятели жестко выбили передний зуб в пьяной драке — рану я промыл и обработал, но зуб вставлять обратно, понятное дело, не стал.

Платили немного. Где тридцать копеек, где полтинник, где рубль. Обеспеченные люди ко мне не обращались — одни рабочие, мастеровые, мелкие торговцы, их жены и дети. Люди, которым настоящий доктор не по карману, а в больницу идти — потерять целый день в очереди. Но четыре-пять вызовов в день при такой оплате — и набегает не так мало. Арифметика простая.

А главное — заработало сарафанное радио. Один из сегодняшних пациентов, извозчик с растянутым плечом, так прямо и сказал: мне вас посоветовали, мол, доктор толковый, руки правильные. Вот оно, лучшее объявление, которое не купишь ни за какие деньги. Человек вылечился, рассказал соседям, те — своим знакомым, и пошло. Дальше будет больше. Пока обо мне знают в двух-трех кварталах, но слух расползется.

Я ссыпал монеты в жестяную коробку из-под леденцов и убрал ее в ящик стола. Спрятал револьвер — тяжелый, неудобный, оттягивает карман, но без него я в темное время на улицу не выхожу. Пока, слава богу, полиция меня не останавливала. Хотя каждый раз, проходя мимо городового на перекрестке, я невольно напрягался.

За эти дни я не заметил за собой слежки. Ни подозрительных фигур в подворотнях, ни знакомых лиц, мелькающих дважды на одном маршруте. Это могло означать две вещи: либо Кудряш затаился после ареста своего хозяина, либо Татаринов его уже задержал. Хотелось бы верить во второе. Татаринов показался мне человеком дела — из тех, кто доводит начатое до конца. Но мог и забросить. Крупную рыбу, то есть Извекова с его дядей, он уже поймал. Газеты отписались, начальство довольно, повышение будет получено. А какой-то Кудряш — мелкая сошка, за него ни орденов, ни благодарностей. Меня это, признаться, не слишком устраивало. Но что я мог сделать? Только ждать. И носить с собой тяжеленный «Смит-Вессон».

Утром, за завтраком у Графини, она снова завела разговор о квартире.

— Вадим Александрович, — сказала она, не отходя от плиты, — вы когда переезжать-то собираетесь? Десятая давно готова. А двенадцатую я бы заселила — люди спрашивают.

— На этой неделе, Аграфена Тихоновна.

— Вы уж не тяните. Жилец хороший нашелся. А пустая комната — убыток.

Она была права. Квартира номер десять, бывшая «нехорошая», стояла готовая уже несколько дней. Никакой плесени. Всё то же, что и в моем нынешнем жилище, но места несравнимо больше. Пора обживаться.

Из старой квартиры я решил забрать только свой ледяной ящик-холодильник — деревянный короб со льдом и солью, в котором хранилась пенициллиновая мазь. Больше забирать, по правде говоря, было нечего. Узкая железная кровать, рассохшийся шкаф, шатающийся стол — всё это принадлежало дому и вполне годилось для нового жильца, если тот не слишком привередлив. Мои вещи — одежда, инструменты, аптечные запасы и лабораторная посуда — умещались в два узла и саквояж.

Но для новой квартиры требовалась мебель и обои. Голые стены с пятнами извести — это не жилье и тем более не место для приема больных. Если я хочу, чтобы пациенты мне доверяли, обстановка должна быть хотя бы скромно-приличной.

Я начал с обоев. В лавке на Невском нашел рулоны средней цены — не самые дешевые бумажные, которые размокнут от первой же сырости, но и не дорогие тисненые. Спокойный серо-голубой узор, неброский, без аляповатых цветочков. Такие подойдут и для жилой комнаты, и для помещения, в котором принимают больных. Я купил с небольшим запасом — лучше пусть останется, чем не хватит.

Клеить обои я поручил Тимофею и Егору — тем самым рабочим, которые занимались ремонтом. Они, как выяснилось, были на все руки мастера: и штукатурили, и белили, и столярничали, и обои клеили не хуже профессиональных обойщиков. За работу попросили рубль на двоих, что меня более чем устраивало. Люди проверенные, честные, не воруют, лишнего не берут. За два дня обои были наклеены ровно, без пузырей и складок. Комнаты сразу приобрели обжитой вид.

С мебелью пришлось побегать. Кровать я нашел быстро — простую железную, но покрепче и пошире моей прежней, — в лавке подержанных вещей на Лиговке. К ней купил новый тюфяк, набитый конским волосом, не соломой — я дал себе слово, что как только появятся деньги, первым делом обзаведусь нормальной постелью. Два стола нашлись там же: один письменный, с выдвижными ящиками, для кабинета, другой — обеденный, попроще. Четыре стула — крепкие, устойчивые.

А вот шкафы стали настоящей проблемой. Мне нужны были три: один платяной, для одежды и белья, и два для инструментов, лекарств, лабораторной посуды и прочего. Найти что-то приличное по разумной цене оказалось непросто. Дешевые шкафы разваливались от одного взгляда — фанерные стенки, косые дверцы, полки, которые провисали под собственным весом. Хорошие стоили безумных денег. Я обошел шесть лавок, два мебельных склада и толкучий рынок на Александровском, прежде чем нашел то, что искал: три крепких сосновых шкафа, бывших в употреблении, но добротных, с надежной фурнитурой и работающими замками. За них отдал десять рублей — самая крупная трата за все время.

Доставку я тоже поручил Тимофею и Егору. Они наняли ломового извозчика, и к обеду следующего дня вся мебель стояла в моей новой квартире. Я расставил ее так, как задумал: в ближней комнате — кровать и платяной шкаф, это жилая зона. Ледяной ящик перенес в чулан, туда же — лабораторную посуду и чашки с посевами пенициллина.

Закончив расстановку, я прошелся по комнате, оглядывая результат. Обои