Переломный год - Роман Смирнов

окопе передового наблюдательного пункта, в двухстах метрах за позициями первой роты, на отметке местности «отдельное дерево» — единственный пирамидальный тополь в этом секторе степи, который немцы за всю осень и зиму так и не снесли артиллерией, потому что для них он тоже был ориентиром. В развилке тополя на высоте семь метров укрылся корректировщик — лейтенант Пушкарёв, с биноклем и полевым телефоном.

— Лейтенант.

— Товарищ старший лейтенант. Готов.

— Связь с полком?

— Есть. С дивизионом — есть. С батареями полковой — есть. Третий канал — артдивизия прорыва, выделен отдельно.

— Хорошо.

Дроздов поднял глаза к небу. Облачность шла низкая, четыре десятых, ветер с северо-востока, не сильный. Над линией немецких позиций — темнота, без сигнальных ракет, без артиллерийских вспышек. Немцы спали так, как спят люди, которые на одной позиции уже шесть месяцев и которые перестали ждать чего-то нового на каждом рассвете.

Они ошибались.

Артиллерия начала в четыре часа тридцать минут ноль секунд, по сигналу с командного пункта артиллерии армии, отданному генерал-майором Боголюбовым по двум независимым каналам — радио и проводам. Дроздов услышал не сигнал — услышал результат: одновременный, многократный, низкий гул, который пришёл с северо-востока, оттуда, где в трёх километрах за их позициями стояли двести двадцать стволов.

Первый залп пришёл одновременно с шести батарей. Снаряды летели в темноте — Дроздов их не видел, но слышал: тонкий свист над головой, нарастающий, потом убывающий, потом — глухой удар впереди, в полутора километрах. Через две секунды — второй удар, ближе. Через ещё одну — третий, в пять раз ярче, потому что задело склад боеприпасов в немецком тылу.

Дроздов смотрел в бинокль. В немецкой линии стали возникать вспышки: оранжевые, короткие, одна за другой, как огни на новогодней ёлке, если ёлка горит вся сразу. Через минуту это уже не было вспышками — это было сплошное оранжевое пятно, под которым земля поднималась столбами, и в столбах было видно — даже отсюда, за полтора километра — куски брёвен, обрывки колючей проволоки.

«Катюши» дали залп на двадцать пятой минуте. Дроздов увидел, как небо за его спиной зажглось — не как от молнии, а ровно, оранжево, на пять-шесть секунд, как будто за горизонтом подняли исполинский костёр. Потом — гул, низкий, нарастающий, на одной ноте, какого не бывает у обычной артиллерии. И потом — сто двадцать восемь реактивных снарядов уходят в небо одновременно, белыми хвостами, по дугам, медленно, как будто им некуда торопиться, — а потом так же одновременно падают на немецкую вторую и третью линии, ровными квадратами триста на четыреста метров, перепахивая всё, что в этом квадрате было.

К тридцать пятой минуте на участке между первой и третьей немецкой линиями не осталось ни одной точки, в которую не упал бы снаряд.

В пять часов пять минут артиллерия замолчала.

Тишина после артподготовки была не настоящей тишиной. Где-то впереди продолжали гореть склады — низкое глухое потрескивание; где-то стонали — далеко, тонко, без слов; где-то лопались боеприпасы в подбитых блиндажах. Но на фоне двухсот двадцати стволов, перешедших в режим прицельного огня по дальним целям, это было сравнимо с шёпотом после крика.

В пять часов восемь минут Дроздов поднял правую руку. Из траншей штурмовых взводов поднялись люди.

Дроздов оторвался от бинокля. Поднялся над бруствером окопа. Увидел: по фронту — на двух километрах — из земли вышли тёмные фигуры, по одному, по двое, по тройкам, и пошли вперёд, не быстро и не медленно, тем особым шагом, каким идут пехотинцы первой волны, когда знают, что артиллерия впереди потрудилась, но рассчитывать только на неё нельзя.

Все они шли по пашне, ещё мёрзлой сверху, тяжёлой снизу, неровной от воронок. Под ногами скрипел снег с песком, иногда хрустело что-то ломкое — обугленные палки колючей проволоки, обломки досок, гильзы. Дроздов смотрел в бинокль и считал шаги.

Двести метров — нет огня противника. Триста — нет. Четыреста — на правом фланге кто-то стрельнул из карабина и тут же замолк. Пятьсот — Чебыкин с СВТ, идущий в первой цепи, поднял руку: вижу цель. Опустил руку. Выстрелил. Пушкарёв по телефону: «Чебыкин снял пулемётчика, ориентир номер три».

Шестьсот метров — первая линия немецких траншей.

Она лежала перед штурмовыми взводами раскрытая, как разрытая могила. Артиллерия вынесла бруствер на длину сорока метров в одной точке, на тридцать в другой, на пятидесяти в третьей. Между этими точками — куски целой траншеи, в которой стояли немцы, у которых был выбор: сдаться или умереть. Большинство выбрали умереть — но не по выбору, а потому, что артиллерия не оставила им времени выбирать. Остальные сидели на дне траншеи или в полузасыпанных блиндажах, и когда советская пехота подошла, поднимали руки или поднимали оружие; и тех, кто поднял руки, брали в плен, а тех, кто поднял оружие, не брали.

Бычков по телефону: «Первая рота на первой линии. Сопротивление слабое. Двое убитых. Шестнадцать пленных, считаем». Митрохин и Лопухин подтвердили: прошли.

— Не задерживаться на линии, — сказал Дроздов в трубку. — Цель — вторая линия. Темп.

Он опустил бинокль. Через десять минут пехота ушла в траншею и за неё, в дым и пыль, поднятые тающим снегом и догорающими блиндажами.

Дроздов посмотрел на часы. Пять тридцать восемь.

Тридцать минут — и первая линия взята. По темпу осени сорок второго года, когда брали такую же линию у Каменки, это было быстро. По темпу того, что Дроздов хотел сегодня, — идти ещё четыре часа.

Он вылез из окопа. Хабибулин и связной Лютый вытащили за ним полевой телефон, провод на катушке и две сумки с боезапасом для автомата. Сам Дроздов нёс свой ППШ и планшет с картой.

К немецкой первой линии они шли семнадцать минут.

На первой линии немцы лежали так, как лежат люди, попавшие под полное артиллерийское накрытие: некоторые в позах последней секунды — кто-то закрывая голову руками, кто-то сжавшись, — но большинство уже не в позах, а просто кучами того, что было их телами. Дроздов прошёл мимо, не глядя долго: смотреть долго — это терять время и силу. Он шёл к ротному КП первой роты, который Лопухин развернул на месте бывшего немецкого блиндажа.

Лопухин стоял у входа. Шинель в копоти, лицо в саже, шапка набекрень.

— Товарищ старший лейтенант.

— Доклад.

— Первая рота прошла первую линию полностью. Двое убитых: рядовые Терехин и Седов. Раненых семь, из них трое тяжело. Пленных — двадцать два. Боеприпасов израсходовано около четверти. Готов идти на вторую.

— Идите.

— Темп прежний?

— Темп прежний.

Лопухин козырнул.