Переломный год - Роман Смирнов

К семи часам утра батальон прошёл второй ряд проволочных заграждений и подходил ко второй немецкой траншее. К восьми — вторая траншея была взята. К девяти — батальон вышел на чистую местность между первой и второй линиями обороны: открытое поле, шириной восемьсот метров, ничем не прикрытое, по которому шла дорога с гравием.

На дороге стоял немецкий грузовик «Опель-Блиц», брошенный экипажем при отступлении. Двигатель работал на холостых — водитель не успел заглушить. У переднего колеса сидел немецкий солдат, раненый в живот, лет восемнадцати, с серым лицом. Он не поднял оружия. Дроздов прошёл мимо. Через десять метров остановился, обернулся.

— Хабибулин.

— Я.

— Санитар через двадцать минут пройдёт. Скажешь — этого тоже взять.

— Есть.

Хабибулин обернулся. Дроздов пошёл дальше. Почему распорядился — не думал. Серое лицо, пустые глаза. Может быть, этот немец был похож на Чебыкина в июле сорок второго, когда Чебыкин впервые увидел убитого им человека и неделю не спал.

К одиннадцати утра батальон вышел ко второй немецкой линии обороны. К полудню — она была взята. Здесь немцы стреляли — недолго, но всерьёз. Дроздов потерял ещё восемь человек убитыми и четырнадцать ранеными. На второй линии взяли тридцать четыре пленных, из них двое — офицеры.

— Стой, — сказал Дроздов Бычкову по телефону. — Не иди на третью. Закрепись на второй. Жди приказа.

— Закрепиться?

— Закрепиться. Третью мы будем брать завтра. Сегодня — до сумерек на второй.

Митрохину — то же. Лопухину — то же.

Он не объяснял почему. По плану армии на восьмое марта значилось «прорыв первой и второй линий, выход на исходный рубеж для атаки на третью». На девятое — «прорыв третьей линии». Темп держался, и идти быстрее темпа — это значит оторваться от соседей, остаться без артиллерийского сопровождения, без подвоза, и упереться в третью линию свежими, но без тыла.

В шесть вечера батальон закрепился на захваченной второй линии. Раненых вывезли тыловыми санями. Подвоз снарядов был организован к восьми. Кухня дошла к десяти, и в землянках сварили щи с тушёнкой. Дроздов поел в одиннадцать, в бывшем немецком блиндаже, вместе с Хабибулиным и Лютым. Молча.

Девятого марта артиллерия ударила в семь часов утра.

Не так массированно, как восьмого — пятьдесят минут вместо тридцати пяти, сто двадцать стволов вместо двухсот двадцати, без «Катюш» и без артдивизии прорыва. Удары пришли по третьей немецкой линии — по гребню невысокой гряды, отметка тридцать восемь и одна десятая.

После пятидесяти минут артподготовки штурмовые взводы пошли. На этот раз немцы стреляли больше: третья линия была прикрыта с фланга батареей восьмидесяти восьмимиллиметровых орудий — «ахт-ахтов», которые одинаково хорошо били и по воздуху, и по бронетехнике, и по пехоте. «Ахт-ахт» бил по второму батальону соседнего полка, и в шесть часов сорок минут утра танк Т-34, прорывавшийся к высоте в составе танковой группы двадцать второй бригады, был подбит с одного попадания в правый борт, и из четверых членов экипажа спаслись двое — мехвод и наводчик, оба обгорели.

Дроздов видел это с правого фланга. Видел, как танк остановился, как из него выскочили двое, как третий — командир — повис в люке башни, не падая внутрь и не падая наружу. Видел дым — чёрный, столбом, и потом, через четыре минуты, как в нём начал лопаться боекомплект.

Горящий танк не походит ни на что другое в этой войне. Артиллерийский залп — это звук и удар. Стрельба из автомата — нарастающий и убывающий стук. А горящий танк — это медленный, чёрный, неотменимый процесс, в котором нет ничего быстрого и который кончается всегда одинаково: остатками без формы, на одном месте, где остался ровный круг обгоревшей земли.

В девять утра рота Лопухина первой вошла на третью линию.

Бой за неё был долгим — два с половиной часа. На третьей линии у немцев сидели свежие, переброшенные ночью из резерва, скорее всего из триста двадцать четвёртой пехотной. Они держались по уставу, без паники, в траншее полного профиля, с двумя станковыми пулемётами на ротном участке. Лопухин потерял пятнадцать человек убитыми — больше, чем за весь предыдущий день. Бычков — двенадцать. Митрохин — девять.

К половине двенадцатого третья линия была взята.

Дроздов перешёл с КП на третью линию в полдень. Лопухин ждал его у входа в немецкий блиндаж.

— Доклад.

— Третья линия взята. Сорок один убитый в батальоне за два дня. Раненых сто двадцать. Пленных — сто двенадцать. Подвоз ожидаем к шести вечера.

— Хорошо.

— До конца недели возьмём Никополь, — сказал Лопухин.

Дроздов посмотрел на него. Лицо лейтенанта было серое от усталости, в копоти, с двумя чистыми полосами от глаз — там, где Лопухин стирал их перчаткой. Глаза горели — не тем обычным боевым возбуждением, а чем-то более сложным, в котором было и восхищение, и страх, и желание показать, что он не боится.

— Не возьмём, — сказал Дроздов.

— Почему?

Дроздов посмотрел на свой сапог. На правом — на каблуке и на боковой стенке голенища — была свежая глина, поставленная за последние двадцать минут, пока он шёл от КП к третьей линии. Глина была не зимняя — серая, хрусткая, с песком. А весенняя — жёлтая, вязкая, тянущаяся ниткой за каждым шагом. Сейчас она была между зимней и весенней: не вязкая ещё, но уже не мёрзлая.

— Вот почему, — сказал Дроздов и кивнул на сапог. — Завтра грязь будет настоящая. Послезавтра — танки встанут.

Лопухин посмотрел на сапог. Потом на свой — у него тоже была глина. Помолчал.

— Я этого не учёл, — сказал он.

— Учитывайте.

— Есть.

Десятого марта артиллерия не ударила.

В пять утра, когда обычно делалась подготовка, на позиции батальона шёл дождь. Не сильный — тот, какой в марте на юге Украины называют «мокрая морось», слабый, но непрерывный, оседающий на шинелях мелкими каплями, и капли эти не скатывались, а впитывались. Дождь шёл уже три часа, и к рассвету земля под ногами уже не была мёрзлой. Дроздов это понял, выйдя в пять часов из блиндажа и сделав три шага. На третьем шаге его правый сапог провалился по щиколотку.

В половине шестого пришёл по телефону приказ Боголюбова: артподготовка отменяется. Атака переносится. В восемь — пробное движение силами одного штурмового взвода от каждого батальона. По результатам — решение.

В восемь часов штурмовой взвод Лопухина — двадцать восемь человек — пошёл от третьей линии в направлении