Переломный год - Роман Смирнов

Дроздов ждал доклада три минуты. Пять. Семь. На седьмой минуте Бычков по телефону:

— Товарищ старший лейтенант. Первая рота на четвёртой линии. Сопротивления нет. Окопы пустые. Только мины.

— Сапёров вперёд.

— Сапёры уже работают. Бычков лично.

— Хорошо.

Митрохин: «Вторая рота на четвёртой линии. Никого. Только трупы трёхдневные — какой-то бой у них тут был».

— Что за бой?

— Похоже на свой. Ефрейтор и двое рядовых, лежат у блиндажа, расстреляны в упор из пистолета. Дезертиров казнили, что ли.

— Не наше дело. Дальше.

Лопухин: «На четвёртой пусто. Иду на пятую».

Дроздов записывал. По часам. По карте. В журнале.

На пятой линии — арьергард.

Дроздов узнал об этом за полминуты до того, как ему позвонили: на правом фланге его сектора, у роты Митрохина, неожиданно заработал пулемёт. Не один — два, может быть три, в очередях по двенадцать-пятнадцать патронов. Через десять секунд — лопнул снаряд. Не наш, не от вала — другой, ближе, с другого направления.

«Ахт-ахт».

Дроздов крикнул:

— Корректировщик!

Пушкарёв уже работал:

— Цель новая. Артиллерийская позиция на пятой линии, ориентир «отдельный сарай», восточнее на сто метров. Огонь батареей.

В трубке: «Понял, выполняю».

Через сорок секунд по позиции «ахт-ахта» открыл огонь дивизион 122-мм гаубиц — те самые М-30, с которыми Дроздов работал не первый раз. Двенадцать стволов отстреляли по три снаряда — тридцать шесть снарядов на квадрат сто на сто. «Ахт-ахт» замолчал. После пятого залпа Пушкарёв сказал: «Цель подавлена».

В пять часов десять минут Митрохин по телефону:

— Пятая линия. У нас был бой. Немецкий арьергард — восемнадцать человек, два пулемёта МГ-42, одна «ахт-ахт». Подавлено артиллерией. Из восемнадцати — пятнадцать убиты, трое сдались. Двое наших ранены, оба легко.

— Хорошо.

— Дальше идти?

— Дальше.

К шести утра батальон Дроздова прошёл пятую немецкую линию полностью. Сопротивления больше не было.

Шестая линия была почти пуста.

«Почти» — это значило: окопы вырыты, проволока натянута, блиндажи стоят, но людей нет. Только мины, заложенные с расчётом задержать пехоту на минут двадцать, не больше. Сапёры — те же, что снимали мины на четвёртой линии — нашли проходы за час. К семи утра — шестая линия пройдена.

Между шестой линией и восточной окраиной Никополя — три километра открытой местности. По карте — поле, ровное, с двумя балками и одной старой дорогой. По факту, как увидел Дроздов в бинокль с шестой линии, — поле было то же, только с одной добавкой: вдоль дороги, метров через двести-триста, стояли немецкие машины. Брошенные. С открытыми дверями, иногда — с открытыми капотами, иногда — со снятыми колёсами. Грузовики «Опель», два штабных «Хорьха», один полугусеничный «Ганомаг» с заваленным набок корпусом. Двадцать машин на трёх километрах.

— Что у них там было? — спросил Пушкарёв сверху.

— Не дошли. Машины бросили — то ли топливо кончилось, то ли по сигналу спешили, — а пешком ушли. К Кривому Рогу.

— Можем брать что есть?

— Не можем. Мины. Сначала сапёры.

В семь сорок пехота пошла на город. Артиллерия за валом продолжала идти впереди — теперь вал двигался медленнее, потому что Дроздов запросил у Боголюбова: пехота входит в населённую местность, дистанция от вала увеличить. Боголюбов согласился. Вал отстал на полтора километра — теперь он работал не по окраинам, а по немецким арьергардным позициям где-то в глубине города или за ним.

К девяти утра первая рота Лопухина вышла на восточную окраину Никополя.

Она встала, как было приказано в плане, в трёхстах метрах от первого здания — двухэтажного дома по улице, которая на карте была отмечена как «улица Карла Маркса». Дом был кирпичный, с разбитыми окнами в верхнем этаже (один из этих окон был разбит снарядом «Катюши», который Лопухин потом найдёт во дворе — реактивная часть, изогнутая, лежащая на куче битого стекла). За домом начинался город — кварталы, переулки, заводские трубы, церковный купол без креста (крест сорвали в сорок первом, при отступлении наших).

Бычков по телефону:

— Восточная окраина. Огня нет. Гражданских пока тоже нет. В первой улице — пусто. Войдём?

— Войдите медленно. Каждый дом — проверка. Сапёры — мины. Особый отдел — допрос гражданских, если найдутся.

— Понял.

— И — Бычков.

— Слушаю.

— Не торопись. Время есть.

— Есть.

Тридцатого апреля в десять часов утра Дроздов с разведвзводом и Хабибулиным вышел на западную окраину Никополя.

Город он проходил два дня. С двадцать восьмого по тридцатое — медленно, квартал за кварталом, дом за домом. Большинство домов были пустые — ни немцев, ни гражданских, ни мебели даже: немцы вывезли всё, что можно было вывезти, в марте-апреле. Несколько домов были подорваны — фундаменты целы, стены частично, крыша снята. В одном — взорвали склад, который занимали немцы; в нём сейчас лежали обломки досок, ящиков с надписями «Wehrmacht», битое стекло, остатки бумаги.

Гражданских было мало. Старики — человек тридцать, выйдя из подвалов на второй день, когда поняли, что немцы ушли, а советы пришли. Женщины — десять, может быть пятнадцать; в основном пожилые, в платках, с тяжёлыми руками. Детей — двое, оба мальчики, лет восьми и десяти, грязные, в обносках, без матерей: мать восьмилетнего, как потом узнал Дроздов, умерла зимой от тифа; мать десятилетнего была угнана в Германию в феврале.

Дроздов приказал особому отделу собрать всех гражданских в одном здании — школе номер три на улице Дзержинского, которую немцы не разрушили, потому что использовали под казарму, — и обеспечить их питанием с полевых кухонь. Особый отдел приказ выполнил.

Тридцатого утром Дроздов вышел на западную окраину города. Окраина шла под обрыв, к рукаву Днепра — это был не главный канал реки, а боковой, шириной примерно сто двадцать метров, и за ним — низменность, болото, ещё дальше — основной канал и противоположный берег. На карте район за рукавом был обозначен как «Марганец» — посёлок с теми самыми рудниками, дым от которых Дроздов видел десятого марта.

Сейчас дыма не было. Был запах.

Запах серы, тонкий, металлический, какой бывает после взрыва капсюлей или после артиллерийского обстрела складов взрывчатки. Запах шёл с того берега, от посёлка Марганец, и ветер с юго-востока нёс его прямо на западную окраину Никополя. Дроздов остановился у обрыва. Хабибулин — сзади. Разведвзвод — лейтенант Хорошев со своими восемнадцатью бойцами — рассыпался по фронту.

Дроздов поднял бинокль. На той стороне рукава — посёлок: одноэтажные домики, заводские здания, водонапорная башня. Между домами — холмики чёрного и серого, неправильной формы. Дроздов смотрел дольше. И понял.

Это были не насыпи — это были обломки шахт. Шахтные