Переломный год - Роман Смирнов

обрывки кабеля, гильзы. Слева, в полусотне метров — два бойца разведвзвода: лежат в шинелях на земле, спят, оба новые, обоих он знал по фамилии. Справа — никого. Где-то в городе хлопнула дверь. Где-то прокричал петух — тот первый петух, которого Дроздов услышал в этом городе, и который означал, что война отсюда отступила, может быть, ненадолго.

К нему подошёл Лопухин — без шинели, в гимнастёрке, тонкий, постаревший за два месяца на пять лет.

— Товарищ старший лейтенант.

— Лопухин.

— Город наш.

— Город наш.

— Полтора миллиона тонн руды в год, — сказал Лопухин. — Раньше. Сейчас — ноль.

— Сейчас ноль.

— Жалко.

— Жалко.

Помолчали. На том берегу, у развалин одной из шахт, кружилась пара ворон — спустилась, поднялась, спустилась снова. Хабибулин подошёл сзади, поставил на бетонную тумбу рядом с Дроздовым жестяную кружку с чаем.

— Товарищ старший лейтенант. Чай.

— Спасибо, Хабибулин.

Дроздов взял кружку, обнял её обеими руками. От кружки шло тепло — то самое, утреннее, домашнее тепло, какое бывает только от первого чая, выпитого на улице после долгой ночи. Он сделал глоток. Чай был настоящий, грузинский, высший сорт, из апрельского довольствия. На том берегу всходило солнце, серо-розовое, ровное. На западе — там, где штурмовики два часа назад накрыли колонну, — над горизонтом стояла тонкая грязная полоса, едва отличимая от утренней дымки.

Восемьдесят километров до Кривого Рога. Полтора месяца, может быть два, на подготовку. Двести пятьдесят тысяч человек у Кирпоноса в шестой гвардейской. У него в батальоне — сто пятьдесят шесть.

Дроздов допил чай. Поставил кружку на бетонную тумбу. Встал.

— Лопухин.

— Слушаю.

— Готовим город к работе. Развернуть комендатуру, обозначить улицы, найти оставшихся гражданских и записать. Хорошева — на западную окраину, наблюдение в сторону Кривого Рога. Завтра — доклад в штаб полка по форме номер семь.

— Есть.

— Я в школу. К Хабибулину. Спать четыре часа.

— Понял.

Дроздов пошёл по улице обратно. Сапоги стучали по разбитой плитке. На углу улицы, у разрушенного дома, стоял мальчик лет десяти — тот самый, чью мать угнали в Германию в феврале. Он смотрел на Дроздова молча, не отворачиваясь и не подходя. Дроздов кивнул ему. Мальчик кивнул в ответ.

В семь часов утра второго мая тысяча девятьсот сорок третьего года Никополь был советским городом. Тонкий дымок над рудниками шёл с того берега, ветер с юго-востока нёс его на запад, и в этом дыме растворялись восемь месяцев немецкой работы по эвакуации, и шестьдесят восемь процентов рейховского марганца, и восемь-четырнадцать месяцев форы для танковой промышленности противника, которые сейчас становились форой нашей.

Дроздов шёл в школу, к чаю и к четырём часам сна, и думал о том, что Кривой Рог — это не его. Кривой Рог — это другой человек, другой батальон, другая фамилия в наряде. А его задача — то, что он сделал за эти двое суток.

Сделал.

Глава 24

Арьергард

Первого мая в одиннадцать утра оберст Альфред Хартман сидел в подвале здания, в котором до тридцать девятого года располагалось отделение «Никопольского кредитного товарищества», после тридцать девятого — районный отдел Госбанка СССР, а с августа сорок первого по апрель сорок третьего — финансовая часть немецкой оккупационной администрации Никопольского района. Был этот подвал, в отличие от наземных этажей, цел: верхние два этажа в феврале сорок третьего были разобраны на дрова и стройматериалы, потому что немецкий гарнизон, готовясь к эвакуации, разбирал всё, что мог использовать, оставляя противнику только стены и фундаменты. Подвал не разобрали по двум причинам: в нём была единственная исправная во всём квартале голландская печь, которая ставилась ещё купцом Розенбергом в восьмом году, и в нём же был сейф фирмы «Чубба и сын» — английский, тысяча девятьсот тринадцатого года, четырёхдверный, с двумя замками и часовым механизмом, который немцы за полтора года так и не научились открывать; Хартман подозревал, что внутри сейфа что-то лежит, потому что иначе зачем бы советы потратили на бронированную дверь столько труда. Что именно — он не знал и не собирался узнавать.

Подвал был длинный, узкий, с двумя помещениями: первое — бывшая операционная (приёмное окно с решёткой, конторская стойка, скамья для очереди), второе — задний кабинет, где сейчас стоял хартмановский командный пункт. В первом помещении сидели два связиста и работала рация. Во втором — Хартман один: при нём стол, на столе карта города и кружка кофе, на стене — два листка приказа, один полевой телефон и одна керосиновая лампа.

И ещё на стене — карта.

Карта эта была немецкая, военная, выпуска августа сорок первого года, масштаба один к двадцати тысячам, с пометками четырёх или пяти штабов, пользовавшихся ею с момента взятия города. Карту никто не снимал, потому что новая карта стоила времени, а времени у никопольских штабов всегда не хватало. И поэтому карта висела, и на ней поверх первоначальных немецких обозначений ложились пометки разных лет, разных рук, разных оттенков карандаша.

Хартман узнавал почерки.

Самые ранние пометки — августовские сорок первого, фиолетовым карандашом, с тонким, прямым нажимом — принадлежали майору Брандту, который тогда командовал захватом города и через две недели был переведён под Полтаву, где погиб от снаряда в октябре. После Брандта — пометки сорок первой осени, синим карандашом, толстым, с уклоном вправо, — это были его собственные, Хартмана: с октября по декабрь сорок первого он сидел в этом же подвале, в этом же кабинете, в той же должности, что и сейчас. Только тогда город был свой, только что взятый, и его задача была не уйти, а удержать.

Третий почерк — карандашом средней толщины, чёрный, аккуратный, с длинными хвостами на буквах «г», «у», «р» — был почерк Ноймана. Нойман сидел здесь зимой сорок первого, после того как Хартмана перевели в группу «Север». Нойман отметил на карте линии немецких передовых постов, координаты складов, расположение лазарета. Хартман видел эти отметки и помнил Ноймана так, как помнят человека, с которым шёл через ту же грязь, через те же поражения — Минск, Березина, Смоленск, Орша, плацдарм, эвакуация. Нойман в марте сорок третьего был на новом фронте, в группе «Север», и кружку с прошлогоднего плацдарма он, по последним сведениям, всё ещё носил с собой.

Четвёртый почерк — мелкий, с давлением, чёрный, с уклоном влево — Хартман не узнавал. Какой-то штабной из сорок второго, прошедший через этот кабинет в его отсутствие. Имени Хартман не помнил.

Пятый — последний, свежий, серым карандашом, с теми чёткими, без украшений,