Переломный год - Роман Смирнов

К следующей — последней.

Он сидел в темноте подвала и думал о Ноймане.

Не специально — это было то, что приходит в голову само, когда работа сделана и есть полчаса до следующего этапа, и когда выпит стакан шнапса, и когда на стене висит карта с пятью почерками. Нойман был на этой карте — третьим почерком, чёрным, аккуратным, с длинными хвостами. Нойман был в Никополе зимой сорок первого, после Хартмана. И Нойман, как Хартман сейчас, тогда сидел в этом подвале, читал доклады, писал отчёты, ходил к карте, считал.

С Нойманом Хартман познакомился в сорок первом, в феврале, когда оба были оберстлейтенантами в одной танковой дивизии: Нойман по штабной линии, Хартман по моторизованной. С тех пор их пути расходились и сходились раз семь — на учениях в Польше, в Минске в июле сорок первого, на Березине в ноябре, в Смоленске в декабре (на короткой встрече, час, чай и схема обороны), в Орше в марте сорок второго, в Никополе во время инспекции Ноймана в апреле, на Двине в сентябре. Последний раз они виделись зимой сорок второго — двадцать первого декабря, когда Нойман с остатками сто шестьдесят седьмой пехотной выходил с плацдарма через Днепр, и Хартман, командуя там арьергардом, держал переправу.

Хартман помнил, как тогда — двадцать первого декабря, ночью, под морозом минус восемнадцать — Нойман прошёл по понтонному мосту последним из боевой группы. Кружка с прошлогоднего плацдарма была в боковом кармане шинели Ноймана. Хартман видел её рукоятку, торчащую из кармана. Не спросил. Нойман не сказал.

Перед тем как уйти на левый берег, Нойман остановился рядом с Хартманом, пожал ему руку — не как пожимают руку при прощании на войне, формально, а как пожимают, когда оба знают, что встречаются в последний раз. Сказал:

— До свидания, Хартман. Если мы увидимся снова — будем в плохом положении. Если не увидимся — значит, у нас обоих всё пошло так, как надо.

Хартман тогда не ответил. Не нашёлся что сказать.

С тех пор Нойман был в группе «Север» — на Старорусском направлении, по последним сведениям, в составе сорок пятой пехотной дивизии. Хартман его не видел и, скорее всего, больше не увидит. Это было нормально на войне: лучшие связи прерывались, и не от чьей-то злой воли, а от того, что война движется и движет людей в разные стороны.

Сейчас, в подвале никопольского банка, в ночь с первого на второе мая сорок третьего года, Хартман думал о фразе Ноймана. «Если мы увидимся снова — будем в плохом положении». Они не виделись с декабря. Значит, у них обоих всё пошло «как надо». Хотя «как надо» — это с тех пор отступили на двести километров на западе, эвакуировали Никопольский марганцевый бассейн, потеряли возможность серьёзного наступления на восточном фронте. «Как надо» — это значит: армия цела, фронт держится, война идёт.

«Война идёт», — подумал Хартман. — «На третий год. Идёт как идёт».

Он встал, потянулся. Кости в спине щёлкнули в двух местах — в пояснице и между лопаток. Сорок семь лет — Хартман это слышал каждое утро в одной из этих двух точек, обычно в пояснице. Сегодня было в обеих. Он не обращал внимания.

Подошёл к карте. Снял её со стены — за два угла, аккуратно, чтобы не порвать. Сложил пополам, потом ещё пополам, ещё. Получился прямоугольник размером с книгу. Хартман положил карту в свой кожаный планшет, во внутреннее отделение. Не для того, чтобы взять с собой как реликвию, — а потому, что советы, войдя в это здание, могли найти карту с пятью почерками, и эти пять почерков могли им что-то сказать о немецкой ротации командиров в Никополе. Карту нельзя было оставлять.

В двадцать три тридцать он надел шинель, перчатки, фуражку. Затушил настольную лампу. Свет в подвале остался только от керосиновой свечи на столе у связистов — ровный, узкий, такой, какого хватает не светить, а только обозначать присутствие.

Хартман вышел из кабинета. По коридору, по лестнице наверх, во двор. Во дворе стояла его машина — «Хорьх» восемнадцатого выпуска, который он привёл в Никополь восемь дней назад и который ждал его сейчас с заведённым мотором и водителем за рулём.

Водитель Хартмана, ефрейтор Гофман, был тридцати лет, из Магдебурга, шофёр Хартмана с весны сорок второго. Хартман сел на переднее сиденье. Гофман не сказал ничего. Поехал.

В двадцать три пятьдесят пять Хартман был на командном пункте Райсса — в подвале здания, которое раньше было аптекой, в трёхстах метрах от первого моста через рукав Днепра. Райсс сидел у небольшого деревянного стола, на котором стояли два рубильника — основной и резервный. К каждому рубильнику шло по два провода, уходящих через окно в землю и дальше — к мостам.

— Господин оберст.

— Райсс. Время.

— Двадцать три пятьдесят пять.

— Хорошо. До двух часов одной минуты ждём.

Хартман сел на стул напротив Райсса. Они молчали. Снаружи было тихо: в Никополе в эту ночь не стреляли — советы знали, что немцы уходят, и сберегали снаряды. Слышно было только, как капает вода в углу подвала: где-то текла труба, ещё с тех времён, когда здание работало.

В двадцать четыре часа ровно — то есть в полночь со второго мая — Райсс посмотрел на часы. Хартман посмотрел тоже. Свои наручные часы у Хартмана были швейцарские, «Лонжин», подаренные ему отцом в двадцатом году к окончанию военного училища. Они шли до секунды точно, и Хартман знал, что они сейчас показывают то же время, что и часы Райсса — он сверил час назад.

В ноль часов пятнадцать минут второго мая Райсс сказал тихо:

— Господин оберст. Час сорок пять.

— Час сорок пять.

— Если кто-то из наших не успел…

— Не успел — пусть бежит. Колонна тыла прошла в шестнадцать. С тех пор у любого, кто оставался по эту сторону рукава, было десять часов, чтобы перейти. Если за десять часов не перешёл — он либо мёртв, либо предал. И в том, и в другом случае — взрыв его не касается.

— Понял.

Молчание.

В один час сорок минут второго мая Хартман сказал:

— Двадцать минут. Тяните, Райсс. Не отвлекайтесь.

— Не отвлекаюсь.

В один час пятьдесят пять Райсс положил обе руки на рубильники — главный и резервный. Готовясь.

В один час пятьдесят девять Хартман встал, надел фуражку, поправил перчатки. Гофман в машине наверху, во