Переломный год - Роман Смирнов

даже настольную лампу с орлом. Вместо этого поставили простой дубовый стол из штабного резерва, два стула для посетителей и армейскую вешалку у двери. Секретарь Бека, Нойманн, предложил повесить на стену картину. Бек выбрал гравюру восемнадцатого века с видом Рейнской долины, купленную им ещё до войны на аукционе в Висбадене, и больше ничего менять не стал. Кабинет рейхсканцлера выглядел как кабинет начальника гарнизона средней руки, и Бека это устраивало.

На столе лежали три папки. Первая, серая, с грифом «Совершенно секретно. Только для рейхсканцлера», содержала утреннюю сводку Генерального штаба: Никополь оставлен по плану, арьергард отошёл на промежуточный рубеж у Кривого Рога, потери в пределах расчётных. Бек прочёл её дважды, подчеркнул строку «шахтное оборудование эвакуировано полностью» и написал на полях: «Гальдеру — подтвердить». Шахтное оборудование было единственным утешением в этой сводке. Город потерян, руда потеряна, но машины, которые эту руду добывали, едут сейчас в товарных вагонах на запад, и если удастся найти для них новое место — в Болгарии, в Румынии, — добыча не прекратится совсем. Уменьшится, но не прекратится.

Вторая папка — телеграммы из Кента. Штудент докладывал сухо, как всегда: плацдарм стабилен, снабжение обеспечено, но потери на переправе через пролив растут. Королевские ВВС перешли к тактике ночных ударов по транспортам в проливе, и за последнюю неделю потоплены два судна из семи. Двадцать восемь процентов. При такой динамике к июлю снабжение плацдарма станет вопросом не логистики, а арифметики: тоннаж потерь превысит тоннаж доставки.

Третья папка была пуста — Бек приготовил её для Шахта.

Шахт опаздывал на двенадцать минут. Бек посмотрел на часы, потом на окно. Вильгельмштрассе в мае выглядела почти мирно: деревья зеленели, по тротуару шли люди, где-то на Унтер-ден-Линден играл уличный оркестр. Берлин не бомбили с ноября. Русская дальняя авиация доставала до столицы, но налёты обходились дорого — потери на зенитках и истребителях съедали по трети группы за вылет, а бомбы с восьми тысяч метров ложились в молоко. После трёх попыток русские прекратили. Английская авиация была занята проливом — бомбила транспорты Штудента, а не Берлин. Город жил так, будто война шла где-то далеко, за горизонтом, и касалась только тех, кто уехал. Бек знал, что это не так. В двадцать сорок один Нойманн открыл дверь и впустил Шахта.

Яльмар Шахт вошёл, как входил всегда: прямой, сухой, в тёмном костюме без единой лишней складки, с кожаным портфелем в левой руке. Ему было шестьдесят шесть лет, и он не выглядел ни на год меньше, но это была не та старость, которая слабеет, а та, которая высыхает, как дерево, становясь твёрже. Бек уважал Шахта за одно качество: Шахт не врал. Он мог ошибаться, мог быть резок, мог раздражать своей манерой говорить так, будто он единственный в комнате понимает предмет, но он не врал. В рейхе, где враньё было профессиональным навыком, это стоило дорого.

— Добрый вечер, господин рейхсканцлер. Простите за опоздание, пришлось перепроверить одну цифру.

— Садитесь. Какую цифру?

Шахт сел, положил портфель на колени, раскрыл и достал тонкую папку с тремя листами.

— Запасы марганцевой руды на территории рейха и оккупированных территорий по состоянию на первое мая сорок третьего года, — сказал он и протянул папку через стол.

Он взял папку, открыл. Первый лист — таблица. Столбцы: источник, объём запаса, месячный расход, месяцев при текущем расходе. Строки: Никополь, Румыния, Варна, прочие. Бек нашёл строку «Никополь» и увидел прочерк. Рядом, красным, от руки: «Потерян 02.05.43.»

Суммарный запас на складах рейха: сто двенадцать тысяч тонн. Месячный расход при текущем уровне производства: двадцать три тысячи тонн. Итого: четыре целых и девять десятых месяца.

— Пять месяцев, — сказал Бек.

— Четыре и девять десятых, — поправил Шахт. — Это при текущем расходе. Если Шпеер увеличит выпуск «четвёрок» в июне, как планировалось, расход вырастет до двадцати шести тысяч тонн. Тогда четыре и три десятых месяца.

— Что даёт Румыния?

— Румынские месторождения в Трансильвании. Марганец есть, но руда бедная, содержание в три раза ниже никопольского. Две тысячи тонн в месяц, можно поднять до трёх с половиной тысяч, если отправить туда оборудование из Никополя. Но это четыре-пять месяцев на монтаж и наладку. И есть политический риск: Антонеску неустойчив, если русские возьмут Одессу, румыны могут выйти из войны.

— Варна?

— Болгарский марганец. Качество чуть лучше румынского, но объёмы мизерные. Тысяча двести тонн в месяц, больше не выжать даже при расширении.

Папка легла на стол. Он посмотрел на цифру — четыре и девять десятых — и спросил:

— Что произойдёт через пять месяцев, Шахт?

Шахт снял очки, протёр стекло платком, надел обратно. Жест, который Бек видел десятки раз и который означал, что Шахт собирается сказать неприятное.

— Через пять месяцев, при отсутствии новых источников поставок, содержание марганца в броневой стали упадёт ниже порога, при котором сталь сохраняет ударную вязкость. Конкретнее: броня «Пантеры» и «четвёрки» станет хрупкой. Не сразу, постепенно. Первые машины с ослабленной бронёй выйдут с заводов в октябре-ноябре. К январю сорок четвёртого это будет каждая третья.

В кабинете повисло молчание.

— Я должен вас спросить напрямую, господин рейхсканцлер, — продолжил Шахт. — Есть ли у Генерального штаба план по расширению доступа к марганцу? Никополь повторно, шведские поставки, что-либо ещё? Потому что если нет, то я обязан доложить, что к весне сорок четвёртого года броня наших танков перестанет держать русские снаряды. Сейчас экипаж «четвёрки» выживает после попадания, потому что броня вязкая, она поглощает удар. Без марганца броня станет хрупкой — вместо вмятины будет пролом. Наши танки и так уступают русским числом; если они потеряют ещё и живучесть, соотношение потерь изменится катастрофически.

— Никополь повторно невозможен, — сказал Бек. — Мы только что его оставили. Реально — только Румыния и Болгария.

— Я понимаю.

— Тогда Румыния и Варна — единственные варианты. Но вместе они закроют не более пятнадцати процентов дефицита, даже с никопольским оборудованием.

В дверь постучали. Нойманн доложил: «Генерал-полковник Гальдер, господин рейхсканцлер.» Бек кивнул, Нойманн впустил Гальдера и закрыл дверь.

Франц Гальдер вошёл с папкой под мышкой и коротким поклоном в сторону Шахта. Сел на второй стул, положил папку на колено. Он был в полевой форме, без наград, с одним Железным крестом первого класса на левом кармане. Лицо усталое, серое, с тенями под глазами, которые появились в феврале и с тех пор не уходили. Гальдер спал по пять часов в сутки уже полтора года, и это было видно.

— Франц, вы знакомы с цифрами Шахта? — спросил Бек.

— В общих чертах. Мне доложили утром.

— Тогда я