Переломный год - Роман Смирнов

— Не попробуем. Сделаем. Доклад о проекте второго реактора мне на стол к первому июля. Ресурсы — через Берию, как прежде. Людей — по вашему списку, без ограничений.

— Понял.

Волков кивнул, развернулся и пошёл к лестнице. Власик отлепился от стены, где простоял весь эксперимент, не понимая ни слова, но и не пытаясь понять, и двинулся следом.

На полпути к лестнице Волков остановился и обернулся.

— Игорь Васильевич.

Курчатов поднял голову.

— Никто из присутствующих не покидает объект в течение двух суток. Ни звонков, ни писем, ни телеграмм. Завенягин обеспечит. Через двое суток режим обычный. Ясно?

— Ясно, товарищ Сталин.

У выхода из операторской дежурный в брезентовой робе поднёс к рукаву его кителя прибор, похожий на трубку с циферблатом. Стрелка качнулась и встала. «В пределах фона, товарищ Сталин,» — сказал дежурный, не поднимая глаз. Точно так же проверили Власика, потом самого Курчатова, потом дежурный написал что-то в журнале и расписался.

Лестница, коридор, солнечный свет. Он сел в «эмку». Завенягин, ждавший у машины, козырнул, и Волков, не садясь, сказал ему: «Генерал, двое суток карантин. Никто не выходит, не звонит, не пишет. Отвечаете лично.» Завенягин ответил «Есть» — и машина тронулась.

В самолёте Волков сел в кресло, откинул спинку и закрыл глаза. За переборкой Власик молчал. Моторы ровно гудели. Самолёт шёл на запад, к Москве.

Четырнадцать сорок семь. В две сорок семь дня, пятнадцатого мая сорок третьего года, на Урале заработал первый советский ядерный реактор. Сержант Волков из Ростова присутствовал при этом в теле человека, которому шёл седьмой десяток. Между этими двумя людьми не было ничего общего, кроме одного: оба понимали, что мир после сегодняшнего дня стал другим, и оба предпочли бы, чтобы этого не случилось.

Но выбора не было. Под крылом плыл Урал, тёмный, хвойный, в вечерних тенях. Гряды уходили на север, сколько хватало глаза, и на каждой из этих гряд мог стоять завод, мог прятаться объект, могли жить люди, для которых слово «плутоний» ничего не значило и ещё много лет не будет значить. Они жили, работали, рожали детей, умирали от болезней и от войны, и ни один из них не знал, что сегодня в подвале на уральском объекте стрелка прибора поползла вверх сама, без помощи человеческой руки, и это означало, что через полтора-два года у страны появится оружие, способное сжечь город.

Он открыл глаза. За окном темнело. Скоро Москва, Чкаловский, машина до Кунцево. Завтра доклад Василевского по Кривому Рогу. Послезавтра, может быть, ответ от Черчилля через Майского. Война не останавливалась на один день ради того, что случилось в подвале на Урале — ей нужны были дивизии, снаряды, марганец, и всё это было важнее стрелки на приборе, потому что война — это сегодня, а стрелка — это послезавтра. Но послезавтра наступит.

Самолёт снижался. В окне показались огни — тусклые, зачехлённые светомаскировкой, но живые. Он застегнул китель, надел фуражку. За переборкой зашевелился Власик.

Через двадцать минут «эмка» везла его по ночному шоссе. Никто не говорил. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, и деревья уходили назад, одно за другим, как дни. Дача была близко. Волков думал о стрелке, которая ползла вверх сама, и о городе, который когда-нибудь сгорит за одну секунду, и о том, что он сделал всё возможное, чтобы этот город не был русским.

На столе в Кунцево лежала свежая сводка. Он прочёл первую строку, ещё стоя: «По данным агентурной разведки ГРУ, зафиксировано начало переброски моторизованных дивизий противника из района Дувра в восточном направлении через Кале». Бек решил. Кент ослабнет, Кривой Рог получит подкрепление, и задача стала труднее.

Глава 28

Лаврентий

В шесть утра Сталин встал, оделся, спустился вниз. Спал четыре часа, плохо. Кунцево было серое от утреннего тумана, сирень у крыльца только начинала набирать бутон. Поскрёбышев был уже на месте — Поскрёбышев всегда был уже на месте, и Сталин много раз думал, что человеку, который никогда не опаздывает, нужно платить отдельно, потому что он стоит дороже своего жалованья.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Сводка сверху. Василевский просит к одиннадцати по Кривому Рогу. Молотов будет в полдень со шведским вопросом. Жуков прислал телеграмму, заверена и пронумерована, без срочности.

— Лаврентий.

— Берия?

— Берия. Одного, без сопровождения. К десяти.

Поскрёбышев записал в книгу, не глядя на бумагу. У него был такой почерк, что записывать можно было не глядя, и всё равно потом всё прочитывалось.

— Что ещё, товарищ Сталин?

— Завтрак сюда. Чай крепкий. И Власика на час отпусти, пусть поспит.

Поскрёбышев чуть приподнял бровь — Власика отпускали редко, — но не переспросил. Кивнул и вышел.

Сталин сел за стол, открыл сводку. На Брянском фронте передвижек не было. Никополь держался. По северо-западу противник скрытно подтягивал резервы — ночные эшелоны, разгрузка вдали от станций; так делалось перед операцией, и фронт уже два дня просил усиления авиаразведки. На Алеутах американцы дожимали японский гарнизон у Атту: бои в горах, плохая погода, продвижения медленные — для Дальнего Востока это значило, что Япония ещё месяц будет смотреть на восток, а не на север. В Англии — тишина третьи сутки, что само по себе значило больше, чем любая шифрограмма. Бумага лежала на столе, серая, важная, и в ней не было ни одного слова про вчерашний подвал.

Это было правильно. Никто из читателей утренней сводки не должен был сегодня знать про вчерашний подвал, и никогда — про сегодняшний разговор.

К десяти подъехала машина. Власик, который всё-таки не пошёл спать — Власик не умел спать, когда ему отдавали такой приказ, — открыл Берии дверь. Берия вошёл: тёмный костюм, белая рубашка, галстук узлом, пенсне на переносице, тонкая кожаная папка под мышкой. На лице — ни следа того, что и он сегодня спал четыре часа.

— Доброе утро, Иосиф Виссарионович. Поздравляю.

— Садитесь, Лаврентий.

Берия сел напротив. Папку положил на колено, не открывая. Смотрел спокойно, без любопытства, тем смягчённым взглядом, каким смотрят, когда пришли слушать.

— Двое суток карантина на объекте — это техника. Завенягин обеспечит. Я хочу говорить о другом.

— Слушаю.

Сталин отодвинул сводку в сторону, освобождая стол. Положил перед собой левую ладонь, накрыл её правой.

— Сто девяносто восемь человек, Лаврентий. Список вы знаете. Часть составляли вместе со мной год назад, часть добавили вы потом, по своему. С сегодняшнего утра ни один из этих ста девяноста восьми не должен пропасть. Никаких. Ни уехать на похороны тётки