Переломный год - Роман Смирнов

— Почти мгновенно, — повторил Волков.

— Доли секунды.

Сержант Волков из Ростова не разбирался в ядерной физике. Он знал одно: в документальном фильме, который он смотрел в казарме, такой же реактор заработал в Чикаго в декабре сорок второго, и через два с половиной года над японским городом поднялось облако, которое убило десятки тысяч человек в первые секунды. Между щёлканьем счётчика в подвале и этим облаком — два с половиной года, несколько заводов, несколько тысяч инженеров и одно решение, которое примет не физик, а тот, кто сидит за столом с зелёной лампой. И этот человек сейчас спускался по бетонной лестнице, держась за перила.

Лестница привела не в реакторный зал, как Волков ожидал, а в узкое помещение, отделённое от зала бетонной стеной в полтора метра толщиной. Операторская. Стена справа была глухая, без окон; стену слева занимало смотровое окно из толстого свинцового стекла, забранного снаружи стальной решёткой. За окном, в соседнем зале, под низким бетонным потолком, от пола до потолка стояло сооружение, похожее на гигантский чёрный куб, сложенный из блоков. Графитовая кладка. Она была матово-чёрной, с серебристым отливом в свете ламп, и казалась мёртвой — какой и должна была казаться, пока стержни внутри неё стояли полностью погружёнными.

В операторской вдоль окна тянулся пульт управления: несколько приборов, стрелочные индикаторы, рубильники. За пультом сидели трое: молодой человек в очках (Волков потом узнал, Флёров), ещё один, примерно того же возраста, худощавый, быстроглазый, с блокнотом, в котором строчки формул шли мельче типографского шрифта (Зельдович), и женщина в рабочем халате, которая записывала показания приборов в журнал.

В углу, у стены, на табурете, стоял прибор, похожий на чёрную коробку с круглым циферблатом и тонкой стрелкой. От прибора шёл провод к датчику, выведенному в реакторный зал через гильзу в бетоне; второй провод — к наушникам, висевшим на крючке.

— Нейтронный счётчик, — сказал Курчатов.

У пульта он переговорил с Флёровым, проверил показания приборов, заглянул в журнал. Потом обернулся.

— Мы готовы, товарищ Сталин.

— Начинайте.

Курчатов сел за пульт. Положил руки на рычаги управления стержнями. Зельдович встал рядом с блокнотом. Флёров надел наушники счётчика и поднял руку — готов. Женщина в халате приготовила секундомер.

— Извлечение стержней. Начинаю. — Голос Курчатова был ровный, негромкий, но в бетонном подвале каждое слово звучало отчётливо. — Стержень номер один — на десять процентов.

Щелчок рычага. Гул электромотора, тянущего стержень вверх. Стрелка на приборе дрогнула, но осталась на фоне.

— Чуть выше фона, — доложил Флёров.

— Стержень номер два — на десять.

Ещё один щелчок, стрелка сдвинулась чуть дальше.

— Растёт. Незначительно.

Дальше медленно, по десять процентов. Курчатов извлекал стержни поочерёдно, как хирург, который режет слой за слоем, проверяя каждый. После каждого шага — пауза, замер потока, запись в журнал.

К середине извлечения поток ощутимо вырос. На семидесяти процентах он шёл уже в разы выше фонового. Волков протянул руку к наушникам, висевшим на крючке рядом со счётчиком. Флёров вопросительно посмотрел на Курчатова; тот коротко махнул рукой — можно.

Он надел наушники. В них стучало, негромко, неравномерно, как стучит дождь по жестяной крыше: тук, тук-тук, тук, тук-тук-тук. Щелчки — распады ядер, и за каждым летят нейтроны, попадают в соседние ядра, раскалывают их, рождают новые. Физика, о которой сержант из Ростова знал только одно: она закончится грибом над городом.

Снял наушники, отдал Флёрову.

— Восемьдесят процентов, — сказал Курчатов. — Вчера на этом уровне мы остановились. Сегодня идём дальше.

Он посмотрел на Волкова. Не за разрешением, Курчатов имел разрешение, подписанное красным карандашом. Посмотрел так, как смотрят перед тем, как сделать то, что нельзя будет отменить. Волков кивнул.

— Девяносто процентов.

Рычаг. Гул. Стрелка поползла. В наушниках, которые Флёров снова прижимал к уху, стук стал чаще, гуще, перешёл в дробь.

— Поток растёт. Устойчиво.

Зельдович посмотрел в свой блокнот. Потом на прибор. Потом снова в блокнот. Что-то быстро написал и показал Курчатову. Курчатов прочёл, сверил с показанием прибора.

— Расчётная критическая точка.

Рычаг сдвинулся на последние деления. В подвале стало слышно, как гудит графит, не механически, а изнутри, глухим, низким звуком, который скорее чувствовался, чем слышался. Стрелка на приборе перестала ползти — она пошла сама, ровно, без толчков, вверх.

— Рост устойчивый. Линейный.

Зельдович поднял голову от блокнота. «Самоподдерживающаяся», сказал он тихо, почти для себя. Взгляд Курчатова прошёл по приборам, по кладке за стеклом. Потом он медленно убрал руки с рычагов, положил их на стол и повернулся к Волкову.

— Товарищ Сталин. Цепная реакция устойчива. Реактор вышел на критический режим. — Голос был ровный, но руки, лежавшие на столе, дрожали так, что это было видно за три метра.

Он молчал, глядя через свинцовое стекло на чёрный куб, на приборы, на стрелку, которая ползла вверх уже без помощи человека, движимая тем, что происходило внутри урановых блоков. На пульте слева отдельная стрелка термопары, до сих пор лежавшая на нуле, дрогнула и пошла вверх — кладка нагревалась. Это было похоже на дыхание, ровное, мерное, самостоятельное. Куб дышал.

— Введите стержни обратно, — сказал Волков.

Он повернулся к пульту и начал вводить стержни. Стрелка замедлилась, остановилась, пошла вниз. Дыхание затихло. Через минуту поток вернулся к фоновым значениям. Куб стоял молча, чёрный и тёплый.

Все встали почти одновременно: Курчатов из-за пульта, Зельдович от стены, Флёров снял наушники и повесил на крючок. Женщина в халате дописала последнюю строку в журнале и поставила время: 14:47.

Он повернулся к Курчатову и пожал ему руку, задержав на секунду.

— Игорь Васильевич. Поздравляю. Теперь послушайте. Вы сделали первый шаг. Я знаю, куда ведёт дорога после этого шага. Вы тоже знаете. Мы оба знаем, что в конце этой дороги — оружие, которое может уничтожить город за одну секунду. Я не хочу его применять. Но если у немцев оно появится раньше, чем у нас, выбора не будет. Поэтому: работайте дальше. Следующий этап — плутоний. Сколько?

Курчатов помолчал, провёл рукой по бороде, собираясь с мыслями.

— Для промышленного получения плутония нужен реактор большей мощности. Этот — экспериментальный, его мощности достаточно для доказательства принципа, но не для наработки. Нужен второй реактор, в разы мощнее. И радиохимическое производство для выделения плутония из облучённого урана. На проектирование и строительство — полтора-два года.

— Полтора.

В глазах физика не было страха, было что-то другое, более сложное: понимание того, что цифра, которую он только что назвал, сейчас станет приказом, а приказ станет сроком, а срок съест ещё годы жизни, как съели предыдущие два.