Переломный год - Роман Смирнов

которые он помнил поверх остального. Марна — осенний дождь, кавалерия на отступлении, мёртвые лошади у переправы. Тридцать восьмой год — собственная отставка из-за чешского вопроса. Двенадцатое декабря сорок первого — кабинет на Бендлерштрассе, звонок Остера в два часа дня, и через три часа короткий радиоэфир, в котором он стал главой Германии.

Сейчас, утром десятого августа сорок третьего, у него болело правое плечо. Старое, четырнадцатого года, ранение. От перемены погоды.

Кофе принесли в кабинет. На столе лежали три папки, аккуратно выложенные камердинером Хайнцем по убывающей срочности. Бек открыл верхнюю. От Шахта: расход алюминия за июль, прогноз на август. Цифры были такие, какими он ожидал их увидеть, и ровно поэтому их хотелось ещё раз посмотреть, как смотрят на температуру у больного.

Через двадцать минут пришёл сам Шахт. Высокий, сухой, в сером костюме без признаков сезона.

— Господин канцлер.

— Ялмар. Сядь.

— Я постою.

Бек посмотрел на него поверх папки. Шахт стоял потому, что разговор будет короткий и Шахт сам это знал.

— Алюминий. Что в Эссене?

— Третий цех не пустим до сентября. Подшипники из Швеции — поставка задержана на две недели, шведы ссылаются на ремонт станков, но Циммерман доносит, что у них появился покупатель из Лондона.

— Лондон сейчас платит?

— Лондон сейчас сидит на британских колониальных средствах. У них есть.

— Что ты предлагаешь?

— Поднять цену вдвое. Шведы продадут нам, потому что у нас выходит ближе и быстрее. Деньги — из специального фонда канцелярии, не из бюджета.

— Подготовь записку. К вечеру.

— Уже подготовлено. — Шахт положил перед ним сложенный вдвое лист. Бек развернул, прочитал, расписался. Шахт забрал.

— Что-нибудь ещё?

— Завтра в одиннадцать прошу аудиенции, Ялмар. По никопольскому марганцу — есть план.

— Хорошо.

Шахт ушёл. Дверь закрылась тихо.

Бек допил кофе. Кофе был настоящий — последний привоз из Бразилии через шведские пароходы. Из тех, что в обмен на алюминиевые слитки. Через два месяца не будет и этого.

В половине девятого вышел во двор. «Хорьх» уже стоял, мотор работал. Бойнебург открыл заднюю дверь. Сел.

— В Шпандау.

Поехали через Тиргартен. Тиргартен в августе — это пыль, выгоревшая трава, дорожки, по которым в одну сторону идут женщины с продуктовыми сумками, в другую — старики с собаками. Один из стариков, когда «Хорьх» проехал мимо, поднял шляпу. Бек этого не увидел.

За Тиргартеном начинался Шарлоттенбург. Здесь налёты били чаще. По правую руку тянулся целый квартал, в котором половина домов стояла, а половина была разобрана до второго этажа: рамы пустые, стены закопчённые, в проёмах небо. На заборах висели расписания работ для рабочих команд, наклеенные одно поверх другого.

«Хорьх» прошёл мимо. Бек смотрел в окно. Берлин сорок третьего года был не разрушенный город — он был город, в котором живут среди разрушений, и эти разрушения за два года стали частью пейзажа, как трамвайные пути или афишные тумбы. Кто-то всё равно ходил на работу. Кто-то ел в столовых. На внутреннем дворе на углу Кантштрассе женщина в платке поливала из лейки три рядка капусты, потому что было лето и капуста за лето всё-таки вырастает.

К Шпандау подъехали в начале десятого. У ворот ремонтных мастерских стоял мастер Шниттке — пожилой, в синей робе, с лицом, не выражающим ничего конкретного, потому что выражать на этом лице было нечего: оно состояло из глубоких морщин и серых глаз, и Бек видел такие лица в окопах четырнадцатого года.

— Господин канцлер.

— Шниттке. Покажите.

Пошли через двор. На дворе под брезентами стояли восемь «Тигров» — три с пробитыми башнями, два с сорванными гусеницами, остальные так, что снаружи не понять. Шниттке шёл медленно, не объясняя, потому что то, что нужно было показать, не нуждалось в словах.

В цеху было душно. Пар от водяной струи, искры от сварки, грохот молота с третьего пролёта. Под потолком ползли две тали, медленно тянущие башню. Пахло горелым маслом, окалиной, и ещё чем-то — кислым, чем пахнет металл, побывавший на восточном фронте и привезённый сюда вместе с тем, что в нём осталось от прежнего экипажа. Бек этот запах знал.

Шниттке провёл его вдоль линии. У пятого «Тигра» остановился.

— Этот привезли вчера ночью. Машина с Кривого Рога, ваш десятый дивизион. Пробоина в башне — кумулятивный, восемьдесят пять миллиметров, советский. Прошёл насквозь. Экипаж сгорел.

— Восстановить можно?

— Башню снимем, продадим в третий цех на снаряды. Корпус — пойдёт под номер другого корпуса, у которого корпус разрушен, а башня цела. Получится один танк из двух. Их у нас семь таких «двойных» в этом месяце.

Шниттке посмотрел на Бека. Бек посмотрел на Шниттке. Шниттке кивнул и продолжил.

— Я хочу сказать одну вещь, господин канцлер. С разрешения.

— Говорите.

— В июле к нам пришли тридцать одна машина с фронта. Мы отправили обратно девятнадцать. С завода вышли двенадцать новых, итого фронт получил тридцать одну. Это значит, мы как раз вышли в ноль. Но в августе фронт прислал уже сорок семь — это с одного только Кривого Рога. Мы успеем восстановить пятнадцать. Завод даст десять. Итого фронт получит двадцать пять.

— Из сорока семи нужных.

— Из сорока семи. На сентябрь, по моим прогнозам, придёт шестьдесят. Мы отправим тридцать. Это арифметика, господин канцлер. Я не политик. Я мастер. И мне с этой арифметикой каждый день вставать.

Шниттке закрыл рот. Стоял. Ждал.

— Кто у вас работает?

— Шестьсот двадцать человек. Из них четыреста — иностранные рабочие, в основном бельгийцы и чехи. Остальные — наши, кто по броне, кто по возрасту. Из четырёхсот иностранных в июле сбежали девять.

— Девять.

— За месяц. Раньше бывало двое-трое.

— Понял, Шниттке.

Бек повернулся, пошёл к выходу. Шниттке шёл сзади, на полшага сзади, как полагается. У ворот Бек остановился, обернулся.

— Шниттке, у вас есть сын?

— Был. В сорок первом.

— Простите.

— Это не вы. — Шниттке смотрел в землю. — Это до вас было.

Бек кивнул. Сел в машину. Бойнебург закрыл дверь.

Назад ехали через Шарлоттенбург. На углу Кант- и Уландштрассе, у разрушенного дома, рабочая команда — четыре человека, двое из них стариков, один подросток, одна женщина в платке — разбирала кирпичную стену вручную. Подросток поднимал кирпич, обивал с него старый раствор, передавал старику, старик складывал в штабель. На штабеле уже было кирпичей пятьсот.

«Хорьх» остановился перед светофором. Бек смотрел через стекло. Подросток поднимал и обивал, поднимал и обивал. Делал это так, как будто это была единственная работа в его жизни, и она будет длиться столько же, сколько его жизнь. Когда «Хорьх» тронулся, Бек продолжал