Переломный год - Роман Смирнов

стволы, подорванные, обвалившиеся внутрь, образовавшие на поверхности неровные холмы из земли, бетона, стальных конструкций, кусков подъёмных машин. Между холмами — три-четыре заводских здания: цеха обогащения, мастерские, склады. Все — без крыш, со снятыми окнами, с пустыми проёмами дверей. Цеха разобраны изнутри — оборудование вывезено или взорвано.

Это было то, что Маркин говорил в феврале. Это было то, чего боялся Лопухин в марте. Это было то, ради чего Дроздов гнал свой батальон через мёрзлую землю восьмого марта и через сухую землю двадцать восьмого апреля. И это было то, что не получится: рудники взяты пустыми. Не «частично разрушенными» — пустыми. Не «доступными к восстановлению через два-три месяца» — на восемь, на десять, на четырнадцать.

Дроздов опустил бинокль.

— Хабибулин.

— Я.

— Закурить есть?

— Махорка, товарищ старший лейтенант. Сами знаете.

— Дай.

Хабибулин достал из кармана кисет, свернул самокрутку, протянул. Дроздов взял, прикурил от спички, сделал затяжку. Дым — горький, царапающий горло — пошёл вниз, в лёгкие. Дроздов курил редко, может быть, два-три раза в год. Сейчас был тот случай.

Он стоял на обрыве, смотрел на тот берег и курил.

За спиной у него был город — пустой, с тремя десятками стариков и одной школой, превращённой в комендантский пункт. Перед ним — рукав Днепра, шириной сто двадцать метров, и посёлок Марганец, и взорванные шахты, и запах серы. Где-то западнее, в восьмидесяти километрах, немцы строили новую линию — у Кривого Рога. Туда уехали эшелоны с оборудованием. Туда уйдёт и арьергард. И там, через два-три месяца, всё начнётся снова.

Хорошев подошёл сзади:

— Товарищ старший лейтенант. Разведка вернулась с северной окраины. На набережной — немцы. Арьергард. Удерживают три моста через рукав. Огонь не открывают, но позиции готовы.

— Сколько?

— Около двух рот, по оценке Кузнецова. Окопы у самой воды, зенитки на бруствере. Командует — судя по форме — оберст, средних лет.

— Оставьте их.

— Не атакуем?

— Не атакуем. Сами уйдут. Когда — не знаю, но скоро. Может, сегодня ночью, может, завтра утром. Мосты они уже заминировали — мы видели сапёров вчера в бинокль с шестой линии.

— Понял.

— И — Хорошев.

— Слушаю.

— Не лезьте к ним. Если откроют огонь — ответьте. Если нет — стойте за углом. Лишних потерь сегодня не нужно.

— Есть.

Хорошев ушёл. Дроздов докурил, бросил окурок в обрыв. Окурок упал в воду рукава — далеко внизу, и Дроздов увидел, как он плывёт, маленькая точка на серой воде, в сторону юга, к основному руслу Днепра.

Первого мая в семь утра арьергард немцев на набережной открыл огонь.

Это было неожиданно — они стояли спокойно почти сутки, и Дроздов ждал, что они уйдут ночью без шума, как ушли с пятой и шестой линий. Но они открыли огонь — пулемётный, с двух точек, по позициям разведвзвода Хорошева на западной окраине города. Двое раненых у Хорошева в первые минуты. Дроздов запросил артиллерию.

Боголюбов отдал команду: два дивизиона 122-мм гаубиц М-30, двадцать четыре ствола, пристрелка по немецким позициям на набережной. Десять снарядов на ствол. Двести сорок снарядов на узкий участок длиной триста метров.

Дроздов знал этот полк. Сорок седьмой артиллерийский полк, прибывший с Карельского в феврале. Командир одного из дивизионов — Джугашвили, по имени Яков, артиллерист с Халхин-Гола. Маркин говорил об этом дивизионе в марте: «Молодой капитан, отец у него известный, ставит дело строго». Дроздов про себя удивился — но не отвлёкся.

В семь двадцать батарея отстреляла. Огонь немецких пулемётов смолк. В семь сорок пять разведвзвод Хорошева снова двинулся к набережной. На набережной — никого. Только следы спешного отхода: брошенные ленты для пулемётов, гильзы, шинель одного, рация другого, наполовину разбитая. Немцы ушли.

Но мосты — не ушли вместе с ними.

В два часа одну минуту ночи второго мая один из трёх мостов через рукав Днепра взлетел в воздух. Через тридцать секунд — второй. Через минуту — третий. Дроздов проснулся в землянке комендантского пункта — он переселился туда первого вечером — от первого взрыва. Вышел во двор школы. С набережной — в четырёхстах метрах — было видно: три столба воды поднялись над рукавом, осыпались, и на месте мостов остались торчащие из воды куски ферм, бетонные оголовки и кучи обломков на берегу.

Дроздов смотрел минуту. Потом вернулся в дом.

К четырём часам утра поступил доклад из артиллерийских разведпатрулей: немецкий арьергард полностью покинул район Никополя и уходит на Кривой Рог по северной дороге через Александровск. Кроме того, на южном просёлке, через Шолохово, обнаружена отдельная колонна — примерно пятьдесят автомашин, без боевого охранения, — по всей видимости, тыловые и хозяйственные подразделения, отставшие от основного эшелона эвакуации. Скорость — около двадцати километров в час. Штаб запросил авиаудар по тыловой колонне. Кирпонос приказал: бить, как рассветёт.

В пять часов двенадцать минут три Ил-2 из триста пятьдесят шестого штурмового авиаполка вышли на колонну южнее Весёлых Тернов. Колонна шла по просёлку в одну нитку, без зенитного прикрытия, без интервалов — так ходят те, кто уверен, что за ними уже не придут. Штурмовики отработали в два захода: первый — эрэсами по голове и хвосту, чтобы запереть дорогу, второй — пушками и бомбами по середине. Через двадцать минут подошла вторая тройка.

Утром второго мая Дроздов проснулся в семь, попил чая, надел шинель и вышел на улицу. Город не горел. На горизонте на западе поднимался тонкий чёрный дым, едва различимый на бледном утреннем небе. Над посёлком Марганец, на той стороне рукава, висел другой дымок — от чего-то догорающего в подвалах, может быть, от последних остатков рудничного оборудования.

На столе в комендатуре лежала утренняя сводка. Дроздов прочёл: штурмовики накрыли тыловую колонну южнее Весёлых Тернов в два захода. Головные и замыкающие машины сожжены в первом заходе — дорога заперта. Остальное добили во втором. Из пятидесяти машин уничтожено до тридцати. Остатки бросили технику и рассеялись по балкам. Потерь у штурмовиков — ноль: зенитного прикрытия у колонны не было. Чёрный дым на горизонте был оттуда.

Дроздов сложил сводку. Тридцать машин. Двести, может быть триста немцев, которые больше не дойдут до Кривого Рога. Не окопаются, не выставят пулемёты, не убьют никого из его людей через два месяца на новом рубеже. Это была та арифметика войны, в которой каждая сожжённая машина на чужом марше — это чья-то сохранённая жизнь на своём.

Дроздов прошёл к набережной. Сел на бетонную тумбу у разрушенного моста. Смотрел через воду рукава, на ту сторону. Под ногами — щепки,