Переломный год - Роман Смирнов

— Товарищ старший лейтенант. Грязь по колено. Идём.

— Дальше.

Через триста метров:

— Грязь до бедра в овраге. Через овраг — невозможно без брёвен. Прошу разрешения обойти.

— Обходи.

Через четыреста метров — столкнулись с немецким боевым охранением. Два пулемёта в укреплённом окопе. Бой длился пятнадцать минут. Двое убитых у Лопухина. Дроздов отдал команду закрепиться и ждать.

В половине одиннадцатого по телефону пришла сводка от Маркина: танковая группа двадцать второй бригады остановилась в полутора километрах от цели. Шесть Т-34 из двенадцати завязли в грязи по диски, без возможности самостоятельного выхода.

В полдень Боголюбов отдал по армии приказ: атака на четвёртую линию переносится на неопределённый срок. Войска закрепляются на занятых позициях.

Дроздов прочёл приказ. Положил трубку. Посмотрел на карту.

Красным карандашом были обведены три немецкие линии — первая, вторая, третья. Все три за два дня. До четвёртой — полтора километра. До города — девять. До распутицы — три дня уже прошли. Сколько ещё, никто не знал — две недели, четыре, шесть.

Лопухин вошёл в землянку в час дня. Снял шинель, повесил на гвоздь — шинель стекла на пол водой. Сел.

— Стоим.

— Стоим.

Помолчали. Хабибулин принёс чай и поставил две кружки на стол.

— На третьей линии, — сказал Лопухин, — у меня в окопе сидит немец. Сапёр, ефрейтор, лет двадцати четырёх. Сдался один, без приказа. Говорит по-русски — выучил в плену. Я с ним поговорил час назад.

— О чём?

— О третьей линии. Что они её строили, кто проектировал, какие у них были инструкции на отход. Он рассказал. Сказал, что приказ отступать на четвёртую линию пришёл им вчера в шестнадцать ноль-ноль. Они третью отдавали по плану.

— И что?

— Они нас ждали. Четвёртую готовят как настоящую. Может быть, и её отдадут, если мы будем нажимать сильнее. И пятую. И шестую. И тогда мы войдём в Никополь, в котором ничего не будет. Сапёр сказал: на станции Никополь-товарный что-то грузят круглосуточно, он слышал гудки днём и ночью. Что именно — не знает, но видел, как мимо позиций проходили составы с чем-то тяжёлым, под брезентом.

Дроздов посмотрел на Лопухина.

— Рудничное оборудование. С шахт.

— Я тоже подумал.

Помолчали.

— Значит, мы возьмём пустой Никополь, — сказал Лопухин.

— Возможно.

— Тогда зачем мы здесь?

Дроздов не ответил сразу. Он знал ответ — его сообщили Маркин и командир полка ещё в феврале, на закрытом совещании: марганцевый бассейн нужен, потому что танковая промышленность Германии без него встанет к концу года. Если рудники возьмём живыми — восстановим за два-три месяца. Если пустыми — за восемь-четырнадцать. Каждый месяц задержки немецкого производства — месяц форы для нашего.

Но Лопухину он не повторил.

— Затем, — сказал Дроздов, — что я приказа отойти не получал. И не получу. Война не отменяется из-за того, что противник нас просчитал на ход вперёд.

Лопухин помолчал. Допил чай. Поднял шинель, надел.

— Я к роте. До семи вечера копаем землянки в третьей линии. Послезавтра — что прикажете.

— Что прикажу.

— Есть.

Лопухин вышел. Дверь блиндажа закрылась с глухим мокрым стуком.

Дроздов остался один.

В блиндаже было сухо — сапёры за ночь подняли пол на два дюйма выше, на брёвнах, и постлали доски. На стене висел немецкий плакат — мобилизационный, с орлом и буквами «Standhalten!» — «Держись!», — который Дроздов снимать не приказал, потому что подумал: пусть висит. Иногда напоминать самому себе, что и противник пишет на плакатах одно и то же, — не вредно.

Он подошёл ко входу. Открыл дверь. Стоял на пороге и смотрел.

Степь перед ним была не степью больше. Это было поле, прорытое окопами в три ряда, заваленное обломками блиндажей, гильзами, обрывками маскировочной сетки, кусками колючей проволоки. Над полем висел дождь. На дальнем горизонте, в девяти километрах, в той стороне, где должен был быть Никополь, столбом стоял дым — далёкий, серо-чёрный, поднимавшийся вверх и потом сносимый ветром на запад. Это горело что-то крупное.

Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.

Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня — цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.

В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.

Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено — но он позволил себе пять минут.

Глава 23

Сухая земля

Двадцать восьмого апреля в три часа двадцать минут утра старший лейтенант Дроздов стоял в той же землянке третьей немецкой линии, в которой просидел семь недель — с десятого марта по двадцать седьмое апреля, — и допивал кружку настоящего чая, который ординарец Хабибулин с прошлого месяца варил из нового пакета, полученного в составе апрельского довольствия командиров батальонов. Чай в довольствии был не из обычных норм — отдельный заказ, прошедший через штаб шестой гвардейской армии в конце марта, по подписи генерал-полковника Кирпоноса, и из тех восьми фунтов чая, которые в этой подписи значились, треть досталась командирам штурмовых батальонов фронта. Дроздову — двести грамм, в плоской жестянке с надписью «Грузинский чёрный, высший сорт».

За семь недель в этой землянке многое изменилось.

Пол подняли ещё на две доски — теперь до уровня выше первого паводка, который пришёл двадцать третьего марта, когда снег с предгорья Каменки сошёл сразу за одни сутки и затопил всю нижнюю часть степи между третьей и второй немецкими линиями. Дроздов тогда отвёл первую и вторую роту на сухие места — на пригорки в четвёртом эшелоне обороны, — и за трое суток сапёры подняли пол блиндажей. Когда вода ушла, землянки остались сухими.

Печку заменили в начале апреля — старая, из бочки от мазута, прогорела насквозь по дну. Новую — настоящую, чугунную печурку с шестигранной топкой и плоской верхней панелью, на которой можно было варить, — привёз начштаба полка Игнатов в составе апрельского снабжения. Печка грела втрое лучше прежней. На ней Хабибулин теперь варил не только чай, но и щи, и кашу, и иногда —