Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

Я ухватил большую пустую сковородку с остатками каши и поставил перед Милютиным, а рядом серебряную чашу.

— Вот Япония. А вот Окинава, которую европейцы называют Рюкю.

Поставил еще одну чашу, образуя как бы линию.

— Это Формоза.

Сдвинул вбок большую братину для вина или глинтвейна.

— А это уже континент, Ляодунский полуостров, часть корейских владений Китая, от которого не так и далеко до Пекина. Понимаешь, какой остров станет следующим объектом экспансии Японии?

— Формоза? — догадался Милютин.

— Именно! Рюкю нужен японцам как плацдарм для движения в сторону Китая. Я вижу твой скепсис, но поверь: японцы в ближайшие годы продемонстрируют потрясающие темпы модернизации. И скоро полезут на Китай. За добычей и чтоб доказать свой возросший статус.

— Великой державы? — не поверил Милютин.

— Именно. Они уже справились с феодальной раздробленностью и активно строят капиталистическое общество. Скоро даже конституцию и парламент у себя заведут.

Военный министр тяжело вздохнул. Друг Лориса, он и сам мечтал о таком.

— Ты погоди вздыхать, лучше оцени, что я придумал. Но сперва ответь: китайский посол еще не уехал?

— На чемоданах сидит.

— Отлично! Тогда вот что от тебя хочу. Пусть он увезет с собой наше предложение китайцам. В обмен на военно-морскую базу на Окинаве мы заставим японцев отказаться от аннексии королевства Рюкю. Хватит нам унижаться и просить у чужеземных государств разрешения на зимнюю стоянку. Незамерзающий порт, мечта наших моряков, сам упадет нам в руки. Кстати, местная окинавская знать нас поддержит. Им не по сердцу превращение королевства в обычную японскую префектуру.

— Но японцы же не согласятся! — схватился за бакенбарды потрясенный Милютин. — Скажут, что уже два года прошло.

— Подумаешь, — фыркнул я. — В истории дипломатии такое случалось сотни раз. Вспомни, когда Лондон очнулся, сообразив, что мы приобрели Кавказское побережье Черного моря. Через четыре года! Разве его это остановило? Когда нужен предлог, зачем подсчитывать месяцы? Пару месяцев блокады японских портов, и задерут лапки кверху. У них все планы модернизации полетят кувырком.

— Англичане! Они да американцы больше всех заинтересованы на бесперебойной торговле.

— Плевать на них. У нас же там эскадра, силы равны. Можно подумать, они поступают иначе. Ничего. Поскучают пару-тройку месяцев в наших портах, японцы им потом оплатят простой.

— Это война! — на Милютина было больно смотреть, так он распереживался, лицо покрылось испариной.

— Нет! Специальная военно-морская операция. Объявлять войну не будем.

— А англичане влезут? — я отмахнулся, им сейчас не до нас. — А еще китайцы будут тянуть резину в своем духе.

— Пусть тянут. Мне от их согласия-несогласия ни холодно, ни жарко.

— Но как же?..

— А вот так! Мы порт получим не от Пекина, а от Токио. Ему пока нечего нам противопоставить. Броненосный фрегат «Фусо», броненосные корветы «Конго» и «Хиэй»; устаревший винтовой корвет «Цукуба» и канонерская лодка «Хото». Уже не береговая охрана, но и не полноценная эскадра. Не решатся воевать, а стало быть будут договариваться.

— Ничего не понял! — честно признался Милютин.

Я довольно рассмеялся.

— Удивил — победил! Если никто сразу не поймет, тем лучше.

— Как может торговая блокада Японии привести к появлению у нас порта на Окинаве? Разве что…

— Ну? Догадался?

— Они сами предложат, чтобы сохранить за собой Рюкю.

— Именно! Порт в обмен на признание нами аннексии.

— Ловко! А дальше?

— А дальше, друг мой, вижу так. Японцы превратятся в наших союзников и будут согласовывать с нами свои планы против Китая. В итоге, вместе зайдем в Корею, когда придет время, — японцы первыми, а мы за ними. И перенесем порт на Ляодунский полуостров, соединив его железной дорогой по суше с нашими владениями. Окинаву оставим в качестве вспомогательной базы. Все довольны, все смеются. Кроме Пекина, конечно.

— Японцы наши союзники? В голове не укладывается, — продолжал сопротивляться Милютин. — Они же у Лондона с руки едят.

— А будут с нашей. Как ты думаешь, кого предпочтут самураи? Англичашек, нахватавших везде оплеух — в Майванде от афганцев, в Капской колонии от буров? Или нас, разгромивших Османскую империю? А когда покажем им, что с нами обязаны считаться… Как говорит наш Белый генерал, Азию нужно бить по воображению. Вот и ударим. Блокадой. А потом протянем руку дружбы.

— Смотрю, вы все глубоко продумали, ваше величество. На балканском направлении союз дружественных нам стран. В Средней Азии крепкий заслон на границе с Афганистаном. На Дальнем Востоке сложная конфигурация в виде обретения союзника в лице Японии.

— Все верно.

— Вы изменились, Ваше Величество, — вдруг огорошил меня Милютин. — Мне казалось, что в последнее время в вас поселилось желание устраниться от дел. А теперь вижу, что будто воспряли ото сна.

— О, еще как воспрял! Хочешь удивлю? Сказать, что задумал?

— Что же?

— Собираюсь вновь с Россией повенчаться.

Глава 18

Венчание с Россией — так пафосно называлась длительная поездка по стране 19-летнего цесаревича Александра Николаевича в 1837 году.

Восемь месяцев в дороге, примерно двадцать тысяч вёрст. Будущий царь посетил множество губерний от Сибири до Крыма, побывал в храмах, а заодно осмотрел фабрики, школы и больницы.

Моя программа была поскромнее и ограничивалась важными экономическими центрами. Хотелось своими глазами оценить состояние промышленности и торговли в европейской части России, поговорить с заводчиками, учеными, деятелями народного образования и медицины. Попробовать, так сказать, на зуб биение пульса страны. Заодно и личный рейтинг буду нарабатывать.

Чего тень на плетень наводить — мечталось на время вырваться из Петербурга. Отдохнуть от склок и интриг министров. Пусть поварятся без меня пару месяцев в своем котле. У Лориса дел невпроворот с его подготовительными комиссиями, у Игнатьева — с совещаниями сведущих людей. Предстоит борьба, вот и посмотрим, что из этого выйдет.

Поездке придавал и важное символическое значение. Как зримое доказательство, что террористам не удалось меня запугать, что их атака отбита. Что кризис преодолен, и страна вступает в период новых реформ по своему выбору, а не под давлением внутренней крамолы.

Ширинкин, конечно, был в ужасе, но тоже понимал, что царя нельзя запереть в четырех стенах, как в тюрьме, ему нужно показывать себя народу,