Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

в районе паха. И в этом наряде, багровый, сосредоточенный, он занимался любовью с хохочущей Шэрил, которая повернулась к нему лицом. Обоих видно отлично, опознать можно легко.

— Это… — я не сразу нашёл слова. — Это её бельё? Шэрил?

— Её, — с наслаждением подтвердила Полли. — Он ей, представляешь, пятьсот долларов посулил, чтоб она ему своё бельишко одолжила и, так сказать, поучаствовала. Пять сотен! Шэрил, дурёха, как про деньги услышала — сразу согласилась. Ну а я всё и засняла. Потом оштрафую ее, заберу деньги в бюджет поместья.

— Он же женат, — только и выговорил я, пропустив мимо ушей про штраф.

— Женат, — Полли расплылась в улыбке. — Примерный семьянин. Столп общества. Вот жёнушке-то будет сюрприз, если такие карточки к ней в почтовый ящик залетят.

— Или журналистам какой-нибудь желтой газеты

— Нет, нет, такое напечатать не разрешат!

— А я вот думаю, что кто-то да рискнет. Мне насчет голых заек тоже говорили — такое нельзя, не пропустят. Пропустили, скушали и еще добавки попросили.

Мы помолчали.

— Это, — медленно сказал я, не отрывая глаз от снимков, — надо закопать. Глубоко.

— Убойный компромат, — согласилась она, любовно собирая снимки обратно в конверт.

Я сидел, оглушённый, и до меня медленно доходил весь масштаб того, что лежало сейчас на моём кухонном столе, между кофейником и вазочкой с печеньем.

— Полли, — тихо сказал я. — А ты знаешь, что этому губернатору пообещали?

— Ну?

— Пост председателя Верховного суда. Соединённых Штатов. Он мне вчера сам, по пьяни, разболтал. Дело решённое. Летом назначат.

Полли замерла с конвертом в руках. Медленно поставила чашку. И мы посмотрели друг на друга — долго, молча, поверх стола, заваленного влажными фотографиями.

Будущий верховный судья страны. Самый главный толкователь Конституции. Человек, чья подпись будет решать судьбы миллионов на десятилетия вперёд. В кружевном лифчике Шэрил.

И его карточки — у меня на столе.

— Мать честная, — прошептала Полли — Москва тебе орден Ленина даст!

— Да нет, Звезду или Знамя — покачал головой я, поднося палец к губам. И правильно сделал. В дверь кухни постучали. Аккуратно так, деликатно даже.

Это была прислуга.

— Мистер Миллер, миссис Адлер — первым возник Уоллес — Пора готовить завтрак.

— Раз пора, то приступайте.

Появилась заспанная кухарка, повар, горничная. Дом просыпался. Полли сгребла конверты обратно в сумку, щёлкнула замком, и мы с ней перебрались в гостиную, подальше от лишних глаз и ушей. Но глаза, да уши и тут были в достатке.

А в гостиную уже стекались гости — вернее, то, что от них осталось после вчерашнего. Помятые, серые, с опухшими лицами, они вползали один за другим и падали в кресла, страдальчески щурясь на утренний свет. Первыми приплелись друзья Хьюза — грузный Барни, скользкий Фрэнк. Потом пришел и Дик с зеленоватым лицом, — и все они хором, едва ворочая языками, требовали одного: опохмелиться. Уоллес, не моргнув глазом, распорядился подать «Кровавую Мэри» и холодного пива, и страдальцы вцепились в бокалы, как утопающие в спасательный круг.

И вот тут-то они меня разглядели и мигом возненавидели.

Потому что я стоял перед ними — свежий, отдохнувший, розовый после пробежки и душа, бодрый, как майский день, — и они не могли на меня смотреть без муки.

— Миллер, — простонал Барни, держась за голову. — Это просто неприлично. Мы тут все подыхаем, а ты… ты как огурчик. Ты же вчера пил наравне со всеми! И плясал, и с горки катался, и вообще… Как⁈ В чём секрет? Ты что, эликсир какой знаешь?

— Каратэ, — сказал я.

— Что за…?

— Каратэ. Японское единоборство. — Я усмехнулся, глядя на их страдающие физиономии. — Утром была отличная тренировка, поделали с Хэнком ката — это такие упражнения. Тело в тонусе — и никакое похмелье не берёт. Организм всё сам перерабатывает. Вот, смотрите.

И, чтоб не быть голословным, я вышел на середину гостиной и с ходу крутанул пару вертушек — нога свистнула в воздухе в паре дюймов над столиком с бокалами, — легко, чётко, красиво. Приземлился мягко, без единого сбоя дыхания.

Страдальцы охнули и зауважали.

— Вот это да…

— Ловко!

— Прямо как в цирке!

А сильнее всех впечатлился Хьюз. Он, оказывается, стоял на лестнице — спустился минутой раньше, тоже помятый, но собранный, — и всё видел. И теперь смотрел на меня с неподдельным, живым интересом, каким давно уже ни на что не смотрел сквозь свою кодеиновую пелену. Он спустился в гостиную и принялся расспрашивать меня про каратэ — дотошно, азартно, как умел, когда его что-то по-настоящему захватывало.

Я коротко рассказал ему, что знал. Про то, что это древнее боевое искусство, пришедшее с Окинавы, где крестьянам когда-то запретили носить оружие, и они научились превращать в оружие собственное тело — руки, ноги, локти. Про то, что удар голой рукой, поставленный годами тренировок, может ломать доски и кирпичи. Про философию, про дисциплину духа, про то, что настоящий мастер побеждает ещё до боя. Хьюз слушал жадно, кивал, задавал вопросы — про то, где этому учат, можно ли выписать наставника из Японии, реально ли поставить такой удар в его возрасте. Я видел, что зацепило по-настоящему: новая игрушка, новая одержимость для человека, живущего одержимостями. Пусть. Мне это только на руку — расположенный, увлечённый Хьюз лучше, чем настороженный.

Дав ему выговориться, я сменил тему. Пора было поговорить о главном.

— Говард, всё это интересно, и мы к каратэ ещё вернёмся. Но сейчас нам с тобой надо обсудить другой вопрос. Куда более важный.

— Какой? — он ещё улыбался, разгорячённый разговором.

— Кристи. — Я выдержал паузу. — Девушка, с которой ты провёл эту ночь. И с которой ты целую неделю покувыркался в Аспене. Так вот… Она сказала мне, что беременна. От тебя.

И я положил на стол справку.

В гостиной повисла мёртвая тишина. Помятые гости разом перестали страдать и в облалдении уставились на Хьюза. Барни замер с бокалом у рта. Фрэнк подался вперёд. Дик встал, взял справку, прочитал ее. Все взгляды сошлись на Говарде.

Тот сначала побледнел — резко, до синевы, так что кодеиновая серость лица сменилась мертвенной белизной. А потом почти сразу побагровел, налился дурной кровью.

— Это… — прохрипел он. — Это что такое? Это что, шутка? Ты меня разыгрываешь, Миллер?

— Вовсе