Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

А я наклонился к Мэрилин и вполголоса начал её дразнить.

— Хочешь, скажу, кто победит? — шепнул я.

— Ты опять за своё, — она игриво толкнула меня локтем. — Никто не знает, это же тайна. Конверты запечатаны.

— Лучший фильм, — сказал я, глядя на сцену. — «Величайшее шоу мира». Де Милль. Цирк со слонами. Запомни.

— Ну, это может любой угадать, — фыркнула она. — Фаворит же.

— Хорошо. Режиссёр — Джон Форд. За «Тихого человека».

Она пожала плечами — тоже, мол, вероятно.

— Лучший актёр, — продолжал я, и вот тут понизил голос. — Гэри Купер. «Ровно в полдень».

Мэрилин посмотрела на меня уже внимательнее.

— А актриса?

— Ширли Бут. «Вернись, малышка Шеба». Дебютантка в кино, из театра. Никто не ждёт, а она возьмёт.

Мэрилин нахмурилась — эта категория была тёмной лошадкой, тут фаворита не было, тут угадать было нельзя. Ее саму, кстати, даже не выдвинули ни за один фильм — Занук был против. Зазнается, еще больше денег запросит…

А я между делом подсчитывал в уме барыши. Потому что на каждого из этих названных мною имён я, вернувшись тогда из терм, тихо и щедро поставил у букмекеров. Через Гвидо, чтоб не светиться, в нескольких конторах, крупными суммами. Ставки на «Оскар» — дело азартное, коэффициенты по тёмным категориям вроде лучшей актрисы были сладкие. Ширли Бут против фавориток шла с хорошим таким коэффициентом, и на неё я зарядил особенно плотно. Прикидывал я так: если всё пойдёт, как назначили боссы в эвкалиптовом пару, — а с чего бы не пойти? — то к концу вечера я стану богаче тысяч на триста с лишним. Приятно, чёрт возьми, смотреть церемонию, зная финал.

И вечер покатился по написанному сценарию.

Объявили режиссёра — Джон Форд, «Тихий человек». Мэрилин ахнула и вцепилась мне в руку. Объявили лучшего актёра — Гэри Купер, «Ровно в полдень», кстати, приз вышел получать не он, а его приятель, сославшись на съёмки звезды. Мэрилин уже смотрела на меня во все глаза, приоткрыв рот. А когда прозвучало имя лучшей актрисы — Ширли Бут, «Вернись, малышка Шеба», тёмная лошадка, которую никто не ждал, — Мэрилин тихо, потрясённо выдохнула.

— Кит, — прошептала она, схватив меня за руку под подлокотником. — Но как? Как ты можешь это знать? Все четыре! Точно! Это же невозможно, конверты запечатаны, аудиторы, тайна… Ты что, колдун?

Я наклонился к её уху, под гром аплодисментов, которыми зал встречал очередного лауреата.

— Никакой тайны, милая, — сказал я тихо. — Я был на утверждении.

— На каком утверждении?

— Всё это, — я обвёл глазами сцену, конверты, драматические паузы, слёзы благодарности, — всё это фикция. Спектакль для публики и для камер. Голосование, конверты, аудиторы — декорация. А по-настоящему победителей выбирают загодя, в узком кругу. Большая пятёрка, боссы студий, собираются на своём междусобойчике и делят «Оскары», как делят пирог. Кому дать — решают не по таланту, а по политике, по заслугам, по нужным сигналам сообществу. А потом уже под готовое решение подгоняют весь этот театр с конвертами. Я на одном таком дележе присутствовал. Случайно. И всё запомнил.

Мэрилин смотрела на меня — и в её больших голубых глазах медленно проступало что-то новое. Не восхищение фокусом. А расчёт. Тревожный, жадный, женский расчёт.

— Кит, — сказала она напряжённо, стиснув мою руку сильнее. — А ты… ты можешь на них повлиять? Ты можешь сделать так, чтобы дали кому нужно?

Вот оно. Я знал, о чём она. О себе. О своей мечте сорвать наконец с себя ярлык глупой блондинки, получить серьёзную драматическую роль — и золотого болванчика за неё. Она уже видела себя на этой сцене, в слезах, с «Оскаром» в руках.

— Скажу так, — я улыбнулся ей мягко, но серьёзно. — Кое-что могу. И, если повезёт, смогу гораздо больше. А от тебя, милая, будет зависеть, захочу ли я это делать.

— От меня? — она распахнула глаза.

— От тебя. Мне нужен успех. Касса. Мне нужно, чтобы фильмы, которые мы снимаем с тобой, — «Привидение», «Крепкий орешек» и так далее — выстрелили. То есть собирали залы, приносили деньги. Много денег. Потому что деньги, Мэрилин, — единственная надёжная привязь.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёшь. — Я кивнул на сцену, потом на зал, на всех этих Зануков, Уорнеров, Голдвинов, что сидели в зале с приклеенными улыбками. — Видишь их? Они сейчас у меня ручные. Шёлковые. После того как я проглотил Херста и высек Маккарти, они меня боятся — у меня газеты, у меня телевидение, у меня власть над тем, что о них напишут и покажут. Они боятся моей новой силы. Но страх, милая моя, — узда ненадёжная. Страх проходит, к страху привыкают, страх однажды сменяется злобой. А вот что привязывает намертво, так это жадность.

Мэрилин слушала, приоткрыв губки.

— Если эти господа, — продолжал я, помахав Зануку и поулыбавшись Голдвину — заработают на моих фильмах с тобой большие деньги, если «Привидение» соберёт кассу, а «Крепкий орешек» прогремит на всю страну, — вот тогда они будут мои навсегда. Не из страха — из корысти. Будут в очередь стоять, чтобы делать со мной дело. Будут есть у меня с рук и вилять хвостом, потому что я — тот, кто приносит им золото. А человека, который приносит золото, не предают. Его берегут. И тогда, Мэрилин, — я посмотрел ей в глаза, — тогда я смогу назначить тебе любой «Оскар». Потому что эти люди будут делать всё, что я скажу. Понимаешь теперь, почему мне так нужен твой успех? Твой успех — это мой рычаг. А мой рычаг — это твой «Оскар». Мы с тобой, милая, в одной лодке. Гребём в одну сторону и тебе надо поднажать на весла, выложиться на съемках на все сто.

Мэрилин молчала. А потом медленно, глубоко вздохнула, и в глазах её загорелся тот самый огонь — смесь надежды, честолюбия и готовности на всё.

— Тогда я сделаю так, — сказала она тихо, но твёрдо, — что твоё «Привидение» станет самым кассовым фильмом года. Клянусь. Я так сыграю, что вся Америка будет рыдать в креслах.

— Вот это, — я поднял её руку и легко коснулся губами, — я и хотел услышать. А я обещаю выдвинуть его на Оскара. А тебя на лучшую