Ледяной остров - Алексей Иванович Кудашев

– Теперь не знаю, – тряхнула головой Ольга. – Теперь уже ваша очередь быть проводником.

Алексей Петрович взял Ольгу под руку, и они свернули на улицу Герцена.

У Никитских ворот остановились перед памятником Тимирязеву.

– Не нравится мне этот памятник, – сказала Ольга.

– Почему?

– Ну как же! Русский человек, всю жизнь отдал своей стране, развитию русской науки, а скульптор нарядил его в этот нелепый чужеземный балахон.

– Патриотка во всем? – улыбнулся Трофимов.

– А что ж? Конечно. И потом, вообще этот памятник получился какой-то скучный.

По бульварам, дышащим свежей, недавно распустившейся листвой, они вышли к Кропоткинским воротам, через набережную направились к Крымскому мосту. В черной глади воды уснувшей Москвы-реки отражались пестрые зигзаги электрических гирлянд. Да и мост казался каким-то ненастоящим, сказочным. Центральный парк культуры и отдыха сверкал тысячами разноцветных огней. Слышалась музыка. С моста было видно множество людей, гуляющих в аллеях или танцующих на площадях: ночной праздничный карнавал был в разгаре. Перейдя мост, Трофимов и Кириллова вошли в парк, в пестрое и шумное море карнавала. Заглянув во все уголки, они через Нескучный сад выбрались на широкий, весь в огнях иллюминации Ленинский проспект.

Восход солнца встречали на Ленинских горах. Здесь, над зеленью разросшегося парка, как символ новой эпохи, высилось величественное и прекрасное здание университета.

Москва просыпалась. С высоты Ленинских гор можно окинуть взглядом весь город с его площадями, парками, высотными зданиями, с кранами новостроек. Сквозь легкую кисею утренней дымки сверкала причудливо изогнутая серебристая лента Москвы-реки.

Со стороны университета из репродуктора зазвенели переливы кремлевских курантов. Пробило шесть часов.

Алексей Петрович и Ольга, прижавшаяся к его плечу, не отрываясь смотрели с высоты на такой родной и близкий каждому человеку город, над которым плыли торжественные звуки гимна.

Начинался новый светлый день – Первое мая.

Глава двадцать седьмая

Капитана государственной безопасности Винокурова вызвали в министерство. Поручив текущие дела лейтенанту Мамедову, он вылетел в Москву.

– Ваш Приморск, – встретил его полковник Нестеров, – становится передним краем. Кое-кто очень интересуется этим районом. Вот, например, две недели тому назад в одну из стран Свободного мира, как любят именовать империалисты капиталистический Запад, было отправлено сообщение о предстоящих работах треста «Морнефть». Подробности, с какими оно составлено, говорят о том, что автор хорошо знаком с обстановкой на месте. Например, перечисляются корабли, которые переоборудуются для намораживания острова в море, указывается точный срок выхода экспедиции, называются люди. Оттуда передано задание любой ценой добыть сведения о способе замораживания.

Помолчав, полковник спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

– Думаю, что здесь орудует Курт Краузе или его помощники.

– Значит, вы теперь уверены, что Плужников и Краузе – не одно и то же лицо?

– Убедились в этом.

– Именно поэтому я и вызвал вас.

– Что я должен делать?

– Лететь в Лейпциг, постараться найти родственников или знакомых Краузе и от них узнать как можно больше. Немецким языком вы, кажется, владеете неплохо?

– Говорю.

– Сегодня ознакомьтесь вот с этими документами. – Полковник хлопнул ладонью по лежавшей перед ним папке. – Здесь все, что нам известно о Курте Краузе. Учтите, их было не менее двух. В немецко-фашистской разведке любили двойников. Потом ознакомьтесь вот с этой папкой. Вам дадут дела всех, кто вас будет интересовать.

– А когда лететь?

– Завтра, в десять.

* * *

Через две недели полковник Нестеров слушал доклад вернувшегося из Германии Винокурова.

– Да, не много, – задумчиво проговорил полковник.

Он взял выцветшую, пожелтевшую фотографию, с которой нагловато смотрел белесыми глазами юнец лет пятнадцати.

Это была детская фотография Курта Краузе. Отложив в сторону снимок, Нестеров просмотрел привезенные письма, написанные Краузе в разное время.

– На большее, конечно, трудно было рассчитывать. Можно было предполагать, что гитлеровская разведка, отправляя к нам своего агента в 1944 году, постарается уничтожить его следы даже у себя в Германии.

– Да, так и получилось.

– Ну, ничего. Кстати, помните Джона Кларка?

– Как же! Старый знакомый.

– Так вот. Айбурт он покинул и под именем Роберта Лаута появился в Северном Иране в качестве туриста.

– Что ему там понадобилось?

– Любуется природой и прочими достопримечательностями, – усмехнулся полковник и тут же серьезно добавил: – Пытается, должно быть, какими-то путями вновь установить прямую связь с Приморском. Да, я должен сообщить вам, что в ваше отсутствие мы направили к вам в Приморск капитана Озерова. Пока он останется там. Озерову удалось обнаружить радиопередатчик направленного действия Краузе. Но сам Краузе у передатчика больше не появлялся. Может быть, это осторожность опытного шпиона, а может, переход на положение три сделал временно ненужным этот передатчик. Последнее вполне вероятно. После прекращения прямой связи Краузе с Айбуртом информация потекла через одно посольство в Москве. Но мы обрезали кое-какие шупальцы этой информации, и Озеров изъял обнаруженный радиопередатчик.

– Но ведь это же…

– Не беспокойтесь. Озеров сделал это хорошо. Старая крепостная стена, под которой шпион хранил передатчик, от ветхости рухнула и завалила тайник. Kpayзe, если он там появится, убедится в естественной случайности гибели передатчика. Конечно, у него могут возникнуть подозрения. Но план наш таков: сузить кольцо вокруг Краузе и заставить его воспользоваться своим обычным передатчиком, который легко запеленговать. И этот план, – продолжал полковник, – кажется, начинает давать свои результаты. Джон Кларк, он же Ной, он же Роберт Лаут, начинает нервничать. Об этом свидетельствуют его требования к Краузе, перехваченные нами. Вот они. Ознакомьтесь.

Прочитав документы. Винокуров спросил:

– Когда я могу возвратиться в Приморск, товарищ полковник? Здесь я вам больше не нужен?

– Завтра же. Учтите, что врагов больше всего интересуют работы «Морнефти». Нельзя допустить, чтобы секрет замораживания попал к ним. Нельзя допустить также повторения случаев, подобных тому, который произошел с Кирилловой.

– Хорошо.

– А это… – указал полковник на привезенные капитаном документы, – останется у меня. Утром вы получите фотокопии.

Винокуров взял в руки фотокарточку юного Краузе, подержал и с досадой положил на место. Нестеров внимательно посмотрел на капитана:

– Вы что-то хотели сказать, товарищ капитан?

– Видите ли, когда я первый раз увидел эту фотографию, лицо показалось мне как будто знакомым. Но сейчас я не могу этого утверждать. – Винокуров с сомнением взглянул еще раз на снимок, покачал головой. – Нет, по-моему, я никогда не видел этого человека.

– О, это очень важно! Вполне возможно, что вы с этим молодчиком… – полковник щелкнул по карточке ногтем. – Встречались, а может быть, и не раз. Учтите разницу в возрасте. Оригиналу сейчас далеко за сорок, а на фотографии ему лет пятнадцать-шестнадцать.

Полковник встал.

Винокуров, козырнув, вышел.

Утром за Винокуровым заехал одетый в серый штатский костюм лейтенант.