Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

— Перерыв, — приказала повариха.

Не предложила. Не спросила. Приказала.

— Мы в середине формулировки, — попытался возразить писарь.

— Ты в середине дороги к удару, — отрезала она. — Сейчас у тебя в письме будут такие «формулировки», что сам потом не разберёшь. Вон, руки трясутся. У всех.

Все вдруг заметили, что да — трясутся.

— Пятнадцать минут, — сдался Марэн. — Выйти. Вдохнуть. Не сдохнуть.

Мы вывалились во двор, как из душной серверной во время пожара.

Снег подтаял. Камень мокрый. Небо низкое.

Люди стояли кучками. Смотрели на флаги. На наши тряпки. На волчьи плащи у крыльца.

Кари, допив какую‑то мутную похлёбку, кинул миску назад на телегу и подошёл ко мне.

— Ну? — спросил. — Нас уже продали?

— Пока нет, — ответил я. — Сейчас идёт этап «как красиво расписать, за что именно торгуемся».

— Люблю вашу работу, — фыркнул он. — Всегда красиво.

— У тебя новости? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Пока вы тут чернилами бодаетесь, по тракту снизу идут ещё две повозки. Не ваши. Не наши.

Он понизил голос. — Похоже на Элленштейнов.

Я моргнул.

— Ты уверен? — уточнил Марэн, подойдя с другой стороны. Видно, тоже слышал.

— По гербам — да, — кивнул Кари. — Белый олень и эта их корявая вязь. Я их видел зимой, когда ездил к восточным. Наверно, решили, что раз уж храм сюда прётся, то неплохо бы тоже нос высунуть.

— Меньшие Дома, — пробормотал я. — Коалиция тех, кому страшно, выходит из писем в людей.

Писарь, услышав, приподнял брови.

— Они не были в списке приглашённых, — сказал он. — Но корона не запрещала им присутствовать, если они приедут сами.

— Прекрасно, — бормотнул младший Нордвальд. — Только мне здесь ещё стада зрителей не хватало.

— Это не зрители, — отозвалась бордовая. — Это те, кого ты завтра тоже попробуешь жрать. Им полезно посмотреть, как ты это делаешь с соседями.

Младший нахмурился. Кари усмехнулся.

— В общем, — подытожил он, — будет весело.

Он глянул на нашу надпись на стене. — Хорошая штука, кстати.

— Какая? — спросил я.

— Вот эта, — он ткнул подбородком: «Пока договор не подписан…» — я своим тоже такую над дверью повешу. Чтобы в следующий раз, когда ко мне придёт какой‑нибудь большой с кнутом, они хотя бы вспомнили, что язык — не только для нытья.

Элленштейны приехали к вечеру.

Те самые, что зимой тихо писали: «мы за вами смотрим». Теперь смотрели не только через свитки.

Герб — олень. Плащи — потёртые, но ухоженные. Лица — не «мы сейчас решим мир», а «мы хотим убедиться, что нас завтра не спишут вместе с вами».

В зале им дали место сбоку. Между нашими и храмом.

— Дом Элленштейнов, — представился старший. — Меньший Дом. Северо‑восток.

— Запишем, — кивнул писарь. — Присутствуют как… — он на секунду задумался, — «заинтересованная сторона без права голоса».

— Голос у нас всё равно есть, — тихо сказал олень, садясь. — Даже если вы его не пишете.

— Без права решать, — поправил писарь.

— Решать вы уже начали без нас, — вмешалась бордовая. — Хорошо хоть на похороны пригласили.

Элленштейн перевёл взгляд на неё и чуть усмехнулся.

— Мы пришли не на похороны, — сказал он. — Мы пришли посмотреть, есть ли шанс, что весной следующего года не окажемся на вашем месте.

— Садись, — сказал я. — Книга у нас одна. Серии две.

Он не понял, но сел.

Вторая половина дня ушла уже не на «что мы отдаём», а на «как это выглядит так, чтобы Дом не превратился в вывеску».

Тут начался мелкий, мерзкий торг.

— Формулировка о статусе, — напомнил храмовый. — «Меньший Дом». Без приписок про «невозможность поглощения». Это корона не подпишет.

— Значит, пишем, — сказал я, — «любой пересмотр статуса меньшего Дома Райхеров возможен только при согласии короны, храма и самого Дома». Три подписи. Не одна.

Писарь поморщился.

— Это опять же… сложно.

Помолчал. — Но лучше, чем «никогда не поглотят». На это корона согласятся. Им нравится лишний рычаг.

— Нам нравится лишний щит, — отозвалась Элия.

— Смотря как им пользоваться, — заметил Марэн.

Мы складывали щиты и рычаги в одну подшивку. Стараясь, чтобы они не резали друг друга.

Где‑то в середине этого ада писарь вдруг поднял голову и сказал:

— Смотрите.

Мы подняли глаза.

Он держал лист с нашими, их и храмовыми ремарками. Там было много зачеркиваний, стрелок, пометок. Но сквозь всё это проступала странная конструкция.

Не «Дом растворён».

Не «Дом спасён».

«Дом привязан».

Привязан к храму. К короне. К самому себе. К волкам — тоже, но уже не исключительно.

— Это ещё не договор, — сказал он. — Но это уже не та яма, в которую вы шли. Это что‑то среднее. Неприятное. Живое.

— То есть можно выжить, но будет больно, — подвёл итог мастер.

— Добро пожаловать в реальность, — пожал я плечами.

В конце дня мы разошлись до утра.

Ничего не было подписано. Но уже не было и варианта «всё как раньше».

В башне я сел на свою табуретку, упёрся лбом в холодный камень и выдохнул.

Четыре главы до конца.

Четыре дня — до возможной точки.

— Ну что, дух, — сказал за спиной Марэн. — Ты всё ещё считаешь, что первая книга должна закончиться тем, что кто‑то выживет?

— Я считаю, — ответил я, не поднимая головы, — что первая книга должна закончиться тем, что Дом хотя бы не умрёт по‑дурацки. В режиме «нас никто не спрашивал».

— С этим, — вздохнул он, — ты уже справился.

Я поднял взгляд.

— Не торопись, — сказал. — Подписи ещё нет.

— Но слова — уже есть, — ответил он. — А иногда они держат дольше, чем печати.

Он вышел.

Я остался один. С чернилами на руках. С картами. С чужими и своими страхами.

Где‑то там, внизу, под башней, люди шли мимо наших тряпок и читали:

«Пока договор не подписан…»

Каждый добавлял своё.

Кто‑то — «…мы ещё живы».

Кто‑то — «…мы ещё можем уйти».

Кто‑то — «…мы ещё можем сказать нет».

Глава 17. Подпись с отложенной смертью

Утро началось с того, что мне захотелось всё отменить.

Не весенний круг — физически невозможно. Не приезды храмов и волков — поздно. Хотелось отменить саму идею договора.

Сжечь бумагу. Послать всех. Сидеть в башне до первого штурма, а там уже смотреть по обстоятельствам.

— Ты слишком по‑нашему думаешь, — хмыкнул Кари, когда я озвучил это на кухне. — «Давайте лучше подохнем красиво, чем будем жить некрасиво».

Повариха шлёпнула мне по руке ложкой.

— Жить будешь, — сказала. — Некрасиво, но живой. И Дом со мной — тоже.

В зале нас уже ждали.

Писарь — с аккуратно подшитым вчерашним