Тёмный Восход - Азат Туктаров

— Я буду ждать подтверждения ваших слов, — уже спокойнее добавил он, — пусть ваши помощники свяжутся с моими и обговорят детали дела. Прямо сейчас. Я не понимаю, о каких ночных просителях вы говорите. Давайте оставим эту тему!

— Спите тихо и спокойно. Здоровый сон — залог правильных и полезных дневных дел. Всего хорошего! — закончил разговор наставительным тоном господин Дюн.

Олигарх осторожно положил телефон на стеклянную поверхность столика рядом с чашкой уже остывшего чая. Роман попытался снова погрузиться в созерцание борьбы грешников, но не смог, магия была разрушена.

Он тяжело вздохнул и сел в кресло. Там достал чистые листы бумаги и ручку. Положил один листок на колено и начал по нему водить ручкой.

Толик тоже оторвался от разглядывания картины. Он присел рядом. Ему не нравилось роль «свиты» студенческого товарища, взлетевшего на недосягаемую высоту.

Толян посмотрел на Романа. Тот сидел, закинув ногу на ногу, с белыми листами на коленке. Это до удивления напомнило древний сюжет, когда-то виденный Анатолием.

«Ленин в Смольном» — всплыло в уме название очень популярной в своё время творения. Толик хихикнул, издав средний между хрюканьем и иканием звук!

Роман Акакьевич поднял на него непонимающий взгляд. Посмотрел суровым взором и опустил голову опять к листам.

— Понимаешь ли ты, Анатолий, как жизнь наша изменится в ближайшее будущее! — пробурчал олигарх, не отрываясь от письма.

— Так куда уж лучше! — отвечал Толик с горьким вздохом, — Ты и так изменил мою жизнь до полной её неузнаваемости. Чем я занимаюсь?! Ничем! Возишь меня как декоративную собачку повсюду с неясной для меня целью. Зачем я тебе? Какой тебе от меня прок?

Роман Акакьевич что-то дописал, наконец отложил ручку и откинулся в кресле:

— Ты жалуешься, Толя?! Странно. Сейчас у тебя всё есть: персональная машина, которая стоит больше всей твоей прежней жизни, внимание людей, до которых тебе раньше было как до звёзд… О тебе пишут, тобой интересуются!

Дюн остановился, подумал, затем продолжил:

— Ты нужен мне, вот и всё. Или тебе хочется обратно в свой Сибай?

Анатолий промолчал. В Сибай ему пока не хотелось, хотя мыслишки о былом убогом счастие порой посещали его. Он потёр переносицу, ясно понимая: его душе теперь неуютно ни здесь, ни в любом другом месте.

— Рома, я потерялся, — глухо, по-детски начал Толик, — меня нет ни в прежней спокойной жизни, ни в этой, которую ты для меня придумал. Меня теперь нигде нет! Я потерял желания, я не знаю чего хочу!

Его приятель задумчиво покачал головой:

— Это ненадолго. Ничего не хотеть — это тоже надо уметь. Надо учиться жить и с этим. Потерпи, привыкнешь.

Он протянул исписанный листок Толику. Тот взял его осторожно. Поднёс к глазам, потом перевернул и всмотрелся в него.

На листке был выведен некий знак. Равносторонний треугольник, направленный вершиной вверх. Внутри него были изображены три спирали, берущие начало из каждого угла. Они закручивались по часовой стрелке, образуя вокруг центра листа пустое пространство.

В самом центре — крошечная точка, получившаяся из двух маленьких окружностей, вставленных одна в другую. Под ним убористым, но хорошо различимым почерком был выписан текст.

Толик всмотрелся в него и начал, шевеля губами, читать его:

«Отсюда была, есть и будет сила прошлого, настоящего и грядущего, берегущая судьбу.

Было болью — станет силой, было тенью — станет светом.

Пепел обернётся снова пламенем, из пламени родится уголь и увидишь, как ложь мешается с правдой.

Придёт враг, не бойся его, придёт друг, любящий тебя, будь осторожен с ним, ибо в словах его будет скорбь вселенская.

И эта скорбь о тебе! Отныне ты — прядильщик, плетущий себе дороги, и ты — путник, идущий по этим дорогам под сенью моей, хранящей твой дух, твою радость и твою печаль!»

Толян хмыкнул и посмотрел вопросительно на Романа. Тот улыбнулся!

— А это, друг мой Толик, оберег для тебя, — проговорил олигарх, — мало ли чего может произойти.

— Оберег, — медленно повторил Толик, словно пробуя слово на вкус, — а зачем он мне?

Роман поднялся, потянулся всем телом так, что в суставах раздался явный хруст, и подошел вплотную к Анатолию. Его взгляд изменился: еще секунду назад это были глаза озабоченного друга, но теперь они потяжелели и наполнились странным, пугающим светом.

— Ты человек не военный и не воинственный, дрался в последний раз в детстве, — произнес Дюн с мягким, но тяжелым нажимом. — храни этот листок у себя на груди. Чтобы тебе не навредили! Считай это моей причудой.

— Слушай, Ром, — Толик сглотнул, — я эти ваши вещи не очень понимаю.

— Понимать и не надо, Толя, — мягко, но с нажимом произнёс Дюн. Его глаза изменились, секунду назад они были глазами озабоченного человека, но сейчас вдруг потяжелели и наполнились каким-то странным светом. — Достаточно носить. Считай это моей причудой!

Толик пощупал листок пальцами. Бумага показалась странно плотной, почти как пергамент. Кончики пальцев от прикосновения к ней слегка закололо, словно от слабого разряда тока. Он опять сглотнул и неловко свернул лист, сунув его вовнутрь, за пазуху куртки…

Глава 15. Просители Часть 2

— Вот и славно, — удовлетворённо кивнул Роман, снова становясь прежним — размашистым хозяином жизни. Он хлопнул хромого по плечу:

— Мой мир, Толик, он сложнее, чем балансовые отчёты. В нём есть вещи, о которых тебе лучше не знать. К примеру, тени, которые иногда обретают зубы и больно кусают, очень больно!

Господин Дюн тяжело встал с кресла:

— Ладно, к чёрту лирику и искусство! Как появится Ольга Сергеевна пусть сразу зайдёт ко мне!

Тут Роман увидел расписную чашку на столике, пачку сахара и с сомнением посмотрел на Анатолия:

— Чаи гоняешь? Может, съездим отобедать в какой-нибудь «Гоголь»?

Толику очень нужен был этот недостижимый пока глоток горячего чая. В одиночестве, среди хаоса мыслей и внутренних рассуждений, так укрепляющий его стойкость к жизненным переменам.

Он не смог сдержать недовольство на своём небритом лице. Роман Акакьевич увидел это, всё понял и махнул рукой.

— Не хочешь — не надо!

Олигарх пошёл обратно к себе, мощным ударом раскрыв дверь нараспашку. Но, прежде чем скрыться за ней, Роман обернулся и с холодным лицом произнёс:

— Только помни, Толик! Человек — существо похуже зверя! И иногда, чтобы выжить, нужно стать тем, кем ты никогда не хотел быть.

Дверь бухнула, глухо закрывшись. Толик остался один. Слова Романа Акакьевича неудобно застряли в нём, вызвав удивление.

«Похуже зверя, это я знаю!»