Таксист из Forbes - Ник Тарасов

я не «попаданец»? Что если никакой мистики нет? Что если я в момент смерти просто своим ментальным импульсом, дикой жаждой жизни создал новую ветку реальности? Ветку, где моё сознание переписало сознание случайного таксиста?

Тогда кто я сейчас?

Я не Макс. Того Макса больше нет, он остался в прошлом.

Я не Гена. Гена был слабым, а я грызу глотки.

Я — Третий. Гибрид. Химера, сшитая из памяти миллиардера и мозолистых рук пролетария. Существо, которого еще не было в уравнении. И страшнее всего то, что мне это начинало нравиться.

* * *

К Валдаю мы подъехали, когда желудок уже начал исполнять арии, требуя чего-то существеннее духовной пищи.

— Обед по расписанию, — объявил Аркадий Львович, глядя на часы. — Война войной, а энтропию организма нужно гасить калориями.

Мы притормозили у придорожного кафе с банальным названием «Уют». Бревенчатый сруб, дымок из трубы, парковка, забитая дальнобойщиками. Хороший знак. Дальнобойщики дерьма не едят — себе дороже потом животом маяться в рейсе.

Внутри пахло квашеной капустой, жареным мясом и немного мокрой одеждой. Мы заняли столик у окна.

Профессор заказал борщ, котлеты с пюре и компот. Я взял то же самое.

Когда принесли тарелки, Шульман потер руки.

— Борщ, Геннадий, — это единственная константа российской действительности. Режимы меняются, границы двигаются, валюты падают, а рецептура борща остается неизменной. Это, знаете ли, внушает оптимизм.

Он ел с аппетитом, аккуратно макая черный хлеб в бульон.

Я наблюдал за ним поверх своей ложки. И вдруг поймал себя на мысли, которую не сразу смог сформулировать.

Мне было хорошо.

Я расслабился. Впервые за эти безумные десять дней я не бросал взгляд по сторонам, не искал угрозу и не ждал подвоха. Мои плечи опустились. Зубы разжались.

С Бароном было тихо. Собака работала как глушилка, создавая вакуум.

Но здесь было другое. Аркадий Львович не глушил мой «интерфейс». Он наполнял его, но наполнял чем-то таким чистым и гармоничным, что это работало как камертон. Его спокойствие и любопытство, отсутствие внутреннего конфликта настраивали меня на нужный лад.

Оказывается, можно не только вампирить чужие эмоции или захлебываться в них. Можно греться об них.

— Вкусно? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Очень, — честно ответил я. — Как дома. Хотя дома мне так не готовили.

— Жена не была мастерица? — он промокнул губы салфеткой.

— У меня — нет. А у вас?

Этот вопрос открыл новый шлюз.

Мы снова ехали по трассе М-10, теперь уже в сторону Великого Новгорода. Сытые и довольные.

Аркадий Львович рассказывал о жизни. Не жаловался, как большинство пассажиров, а именно рассказывал — как читают хорошую книгу.

О жене. Сарочке. Она умерла три года назад. Он говорил об этом без надрыва, с тихой и светлой грустью. Как о том, что солнце зашло за горизонт, но день был прекрасным.

О дочери. Она у него генетик, серьезная дама, живет наукой в Петербурге.

— А внук… — тут его голос потеплел на пару градусов. — Мишка. Четыре года. Представляете, он зовет меня «деда-атом». Дочь ему объяснила, что дедушка изучает, из чего все состоит. Вот он и выдал. Умный парень растет, пытливый. Все игрушки разбирает, чтобы суть понять. Наш человек.

Я слушал и видел эти картинки через трансляцию эмоций интерфейсом. Они вспыхивали мягкими пастельными тонами. Нежность и гордость, любовь и трепет.

И меня терзал один вопрос.

Человек потерял главное — любимую женщину. Его «попросили» из института на пенсию — считай, лишили дела всей своей жизни. Теперь он едет доживать век в чужой квартире, оставив свой дом.

Почему он не фонит горечью? Где обида? Где злость на несправедливость мира?

— Аркадий Львович, — спросил я, не выдержав. — А вы… как вы не озлобились?

— Простите? — он повернул ко мне голову.

— Ну… на всё это. Жена… С работы ушли. Возраст. Многие на вашем месте проклинают весь свет, правительство, врачей. А вы — светитесь. В чем секрет? Таблетки? Йога?

Он рассмеялся. При чем, смех был искренний.

— Геннадий, вы мыслите категориями конфликта. Вы думаете, что мир — это арена, где кто-то должен победить, а кто-то проиграть. А если вы проиграли, значит, вас обидели.

Он снял очки, протер их краем шарфа и снова водрузил на нос.

— А на кого злиться? На Вселенную? Знаете, Вселенная — дама огромная и, по большому счету, к нам совершенно равнодушная. Она не зла. Она не добра. В ней нет намерения причинить нам боль. Болезнь у Сарочки — это не кара божья и не происки врагов. Это сбой в делении клеток.

Он посмотрел в окно, где мелькали черные силуэты елей.

— Злиться на жизнь — это все равно что выходить на улицу в грозу и кричать на дождь, требуя, чтобы он перестал вас мочить. Дождю все равно. Он просто идет. Это физика. Вы можете промокнуть и заболеть, проклиная тучи. А можете открыть зонт и дойти до цели сухим. В этом и есть свобода воли, мой друг. Не в том, чтобы остановить дождь, а в том, чтобы выбрать зонт.

Я вцепился в руль так, что кожа на костяшках натянулась.

Равнодушие.

Слово ударило в мозг, как вспышка молнии, осветившая темный подвал моих мыслей.

Я всё это время воспринимал Каспаряна, Ритку, Дроздова, того парня, что гнобил Аню, как личных врагов. Как воплощение зла. Я персонифицировал их действия, придавал им окраску ненависти.

«Они предали МЕНЯ». «Они хотят уничтожить МЕНЯ».

Но ведь профессор прав.

Для Каспаряна мое убийство не было актом ненависти. Мы пили коньяк, смеялись. Я ему даже нравился, наверное. Но я стал препятствием. Я стал фактором, мешающим росту его капитала и его амбиций.

Он не ненавидел меня. Он просто убрал фигуру с доски.

Это не злоба. Это функция. Это безжалостная, холодная механика бизнеса и власти.

Как дождь. Или как лавина.

Дроздов сжег гараж Гены не потому, что ненавидел Гену. Гена для него — муравей. Дроздов строит империю, а гараж стоял на пути. Он просто наступил.

Злиться на них — значит тратить ресурс впустую. Кричать на дождь.

Эмоции — это слабость. Крик — это слабость.

Если они — стихия, то я должен стать инженером, который строит дамбу. Или тем, кто перенаправляет русло реки так, чтобы она смыла их собственные дома.

Я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Словно шестеренка встала на место.

Ярость, которая кипела во мне все эти