Космос.Today II - Евгений Адгурович Капба

Это, черт побери, было очень приятно. У меня в жизни еще никогда не было такого человека, который вписался бы за меня в абсолютно любой ситуации — кроме отца и деда, наверное. А тут — командир! Настоящий, как в советском кино.

— Борис Генрихович, я…

— Идите-идите, Сорока, с него станется тут устроить маленькую победоносную войну… — замахал руками Волотовский.

Открывая дверь и вываливаясь в коридор с двумя чемоданами, я сходу заявил:

— Меня не арестовали, наоборот, вручили наследство… Но кое-кто помер. Но это не я виноват!

— Сорока! Мой золотой, иди сюда! — улыбка Одиссея Багателия сияла ярче солнца, как будто и не стояли перед ним четыре лихих демона в черной броне с пистолетами-пулеметами наперевес. — Абаапсы, индейцы, вы что — не видите, человэку тяжело чэмоданы таскать! Дайте пройти!

Он тут же подскочил ко мне, ухватил один из кейсов, хлопнул меня по плечу и потащил прочь из уродливого коридора.

— Мужчины, зла на меня не держите, уахама? Это — мой человек, такое дело… Если вопросы по здоровью будут — обращайтесь в восьмой экипаж, к Одиссею Багателия, решим, айей?

— Идите уже… — прогудели лихие демоны из-под глухих шлемов.

И мы ушли. Почти убежали — но с достоинством. Потому что настоящие джигиты с поля боя не бегут, они делают обманный маневр!

* * *

это даже не калоны, это натуральные клоны но пусть будут)

Глава 19

Наследство порождает вопросы

Мне показалось неправильным идти в комнату к Гайшуну и Туйманову с этим двумя чемоданами, так что мы с Багателией двинулись в наш ангар, к «Мастодонту». Я рассказал командиру всю историю, которая связывала меня с Сомовым, с самого начала. Мой экипаж — они слепыми не были, потому и про Карину я тоже упомянул. Не в красках, а так — в общих чертах. Командиру следовало знать, что Сомов ее крыл последними словами, и Волотовский говорил про использование служебного положения. Мало ли, как все потом обернется…

— Русские говорят: о мертвых или хорошо говорить, или совсэм не говорить, поэтому я промолчу, — прокомментировал Багателия. — Но почему этот джмафик тебе имущество завещал — вопро-о-ос! Думай, Сорока. Тут что-то есть, сэрьезное. Ну, посмотришь, что там — может быть прояснится, да?

— Будем смотреть! — кивнул я.

Никого в нашем ангаре не было, командир тактично предоставил в мое распоряжение крохотную операционную, а сам принялся возиться с капсулами: прогонял диагностику, сверялся с какими-то показателями на планшете, а потом, вооружившись чистящим средством и салфетками, принялся наводить лоск на оборудование.

Я поставил кейсы на кушетку. Черные, пластиковые, они имели размеры примерно 50×40×15 сантиметров и весили килограммов по десять — один чуть тяжелее, другой чуть легче. Никаких кодовых замков — наверняка преторианцы там все тщательно пересмотрели и что хотели — выяснили. Теперь настало мое время…

В голову внезапно постучалась мысль: «А как тут хоронят? Кремируют? Надо бы проститься с Сомовым…» И сразу еще одна: «Сказать Карине!» Но любопытство взяло верх. Я открыл первый кейс.

На самом виду, прямо сверху, совершенно никого не стесняясь, лежала черная кобура с черным же револьвером весьма крупных размеров и портупея-патронташ с блестящими патронами в ячейках. Я, конечно, не являлся прожженным специалистом по огнестрельному оружию, но, кажется, из такой ручной мортиры вполне можно было убить слона! Калибр его напоминал скорее пулеметный, чем подходящий для револьвера.

Конечно, я вынул гаубицу из кобуры и примерился. В снаряженном состоянии револьвер весил килограмма два, ствол в длину по моей оценке был сантиметров двадцать-двадцать пять. Рукоять хорошо сидела в ладони. Что-то мне подсказывало: после модификации организма я с такой артиллерией вполне смогу справиться! Гасить легкую бронетехнику противника? Почему бы и нет?

— Да я теперь просто Клинт Иствуд и Чарли Бронсон в одном флаконе! — не удержался я, цитируя любимый фильм, и покрутил устрашающего вида оружие на пальце, и снова перехватил — неловко и с натугой. — Надо тренироваться.

И отложил револьвер. И полез дальше, откладывая в сторону все, что вызывало у меня брезгливость, и оставляя в чемодане то, что действительно мне могло пригодиться. Нафига мне нижнее белье и носки, например? А вот коробки с патронами, электрошокер, десять банок излюбленного Сомовым энергетика и планшет — тот самый, с которого он работал на Лахарано Мафане — это я решил взять. Не в тех я условиях, чтобы от наследства отказываться, даже от такого сомнительного. Мы, в конце концов, в космосе! Тут ресурсы крайне ограничены!

Мощный пауэрбанк, портативный блок для ПсИны, очень неплохие тактические перчатки — я доставал все новые и новые сокровища… И снаряга, и револьвер не раз были в деле — это даже такому дилетанту, как я, было очевидно. Экипировка для очень, очень крутого мужика. Для настоящего ковбоя. Не для пьющего, потеющего и трясущегося Сомова! Но это были его личные вещи, его — и никого больше. Определенно, мне нужно было переговорить с Кариной. Я не знал больше никого, кто общался с мертвым военкором достаточно близко, чтобы иметь возможность прояснить ситуацию.

Настал черед второго чемодана. Я водрузил его на кушетку, открыл — и едва не оказался погребен под ворохом бумаг, которые вырвались на свободу, упакованные в кейс явно варварскими методами. Может быть, даже ногами!

— Охренеть! — только и смог сказать я, разгребая все эти листочки, тетрадки и ватманы.

Аналоговая документация? Как бы не так! На кушетке, на полу и на моих коленях лежала целая груда рисунков, карандашных эскизов — и притом небесталанных! Сомов с чистой душой мог считать себя художником! Первым в глаза мне бросился рисунок обнаженной девушки на фоне иллюминатора, в котором виднелось звездное небо.

— Так, блин… — я почесал голову и отложил рисунок в сторону.

Это была Смирнова, однозначно! Рисовал Сомов хорошо, я даже залип на некоторое время, но потом тряхнул головой, отгоняя наваждение. Отложив изображение в сторону, я вяло принялся перебирать бумаги. Голых девушек там было прям много. Натуралистично так, сексуально нарисованы, с большой любовью. На кой черт он вообще мне это оставил? Извращенец, что ли? Или наоборот — человек искусства, для которого что готический собор, что женское тело — все едино…

Вдруг я выматерился от неожиданности и выхватил из вороха бумаг желтый