Молот Пограничья. Книга VII - Валерий Пылаев

камнем, как в обители матушки Серафимы, а совсем иначе. Сруб поставили всего пару месяцев назад, и бревна еще не успели до конца просохнуть. Снаружи на стенах смола проступала темными каплями, да и здесь то и дело поблескивала в неровном свете свечей. Кое-где из щелей между венцами тянуло сквозняком, и тонкие язычки пламени вздрагивали, отбрасывая длинные тени.

Совсем не похоже на величественный полумрак храма в Орешке. Скромная бревенчатая изба в два этажа, кое-как втиснутая между лазаретом, казармой и стеной частокола. Несколько образов Светлых на свежеструганных полках, подсвечники — всего четыре штуки из потемневшей меди — да лавки вдоль стены, на которых смогли бы уместиться от силы полторы-два дюжины человек.

Небогато — но было еще кое-что. Невидимое глазу, однако почти осязаемое.

То же самое, что витало в воздухе под древними сводами — только пока еще слабое и тонкое, будто росток, едва пробившийся сквозь влажную весеннюю землю. Тепло, которое шло не от свечей и не от печки за стеной — а откуда-то изнутри самих бревен, из-под половиц, из наполненной ароматом воска тени между образами, где, казалось, ничего не было.

Загадочная мощь, которую я чувствовал всякий раз, поднимаясь по каменным ступеням в обитель матушки Серафимы, здесь только угадывалась — но с каждым днем все заметнее.

Сестра Илария работала — как умела. На ее хрупких плечах держался лазарет крепости, однако она успевала понемногу наполнять силой и храм.

— Да ладно вам, Дмитрий Иванович. — Я протянул руку к свечам. Огоньки послушно вспыхнули и потянулись к ладони, почуяв аспект в моей Основе. — Никогда не помешает выслушать еще одно мнение. К тому же вряд ли вы станете отрицать, что служительницы Праматери обладают особым знанием.

Профессор не ответил. Нахмурился, сцепил руки за спиной и сделал вид, что увлечен созерцанием внутреннего убранства храма. Хотя разглядывать было, прямо скажем, нечего — разве что образа Светлых на полках. В них не было и трети того изящества и богатой палитры, которыми блистал храм в Орешке — видимо, работал подмастерье, а может, и вовсе какой-нибудь вольник, когда-то обучавшийся ремеслу — но недостаток умения он искупал старанием, бережно выводя на отшлифованных досках каждую линию, каждый мазок.

Впрочем, вряд ли Воскресенский изучал храмовую живопись — просто не хотел со мной спорить.

Я его понимал. Для старика профессора храм Праматери уж точно не был местом, где следовало искать истину или ответы на вопросы, перед которыми пасовала наука. Впрочем, и воинствующим безбожником он себя, похоже, не считал — иначе не стоял бы сейчас здесь, переминаясь с ноги на ногу.

Явился — из уважения ко мне, а может, и из любопытства — но все же явился.

— Не поймите меня неправильно, Игорь Данилович. — Воскресенский сделал пару шагов вперед. — Я нисколько не сомневаюсь в женской мудрости и опыте матушки Серафимы, однако вы едва ли станете спорить, что образование служительниц…

— Не так уж сильно отличается от вашего, профессор.

Знакомый голос раздался за спиной. Негромкий, но чистый — и от него свечи разом вздрогнули.

Матушка Серафима стояла в дверях. И выглядела совсем не так, как в Орешке — не тихая служительница у алтаря, терпеливо ожидающая непутевого князя. Белое одеяние мягко сияло — куда ярче тусклых огоньков на подсвечнике! — и свет этот был не отраженным, не заемным.

Он шел изнутри, густой и теплый, и на мгновение показалось, что это не знакомая диакониса переступила порог деревянного сруба, а одна из Пресветлых Сестер сошла с образа, чтобы наставить неверующего на путь истинный. Обычно матушка Серафима не нуждалась в подобных эффектах. Не стремилась к демонстрации — ни силы, ни мудрости, ни собственной значимости.

Но для Воскресенского, видимо, решила сделать исключение.

И, надо признать, подействовало: профессор подобрался, расправил плечи, и в его взгляде вдруг мелькнул… нет, не трепет, пожалуй — скорее осторожность — будто в храме вдруг появилась не диакониса, а еще один ученый муж из московской Академии. Равный по весу в столичном сообществе и даже количеству монографий — но при этом сделавший имя на теориях, взгляды на которые сам Воскресенский…

Скажем так, не разделял.

— Не так уж сильно отличается, — повторила матушка Серафима, переступая порог. — Особенно в той его части, что касается фундаментальных наук.

Голос прозвучал иначе, чем обычно. Полнее, глубже — будто одновременно заговорил целый хор из всех углов тесной бревенчатой избушки. Свечи качнулись и выпрямились, застыв по стойке смирно.

— Доброго дня, матушка. — Воскресенский изобразил учтивый поклон, однако в его глазах не прибавилось ни капли смирения. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Так далеко от города? Я не привязана к храму, хоть многие и думают иначе. Сестра Илария занята в лазарете, и ей понадобилась помощь. К тому же сегодня особенный день.

— Скоро сюда приедет его величество. — Я чуть приподнял бровь. — Так вы поэтому?..

— Нет. — Диакониса покачала головой, и сияние ее одежд чуть потускнело. — У меня свои причины быть здесь, князь. Надеюсь, ты не возражаешь.

— И в мыслях не было. Более того — я рад, что вы здесь, матушка. Нисколько не сомневаюсь в мудрости сестры Иларии, однако у нас с профессором вопрос не из простых.

— Полагаю, ты хочешь поговорить о тех несчастных, которые превратили себя в порождения Тьмы?

Я не стал удивляться вслух. Хотя повод, пожалуй, имелся — я не имел привычки болтать лишнего, и Галка тем более, однако слухи о прихвостнях Годунова, которые почти превратили себя в бесов, видимо, добрались уже и до Орешка. Крепость Боровика разрослась, народу прибавилось — и каждый третий считал своим долгом поделиться новостями с родней за Невой.

— Не стоит удивляться, князь. — Диакониса смотрела так, будто насквозь видела все, что промелькнуло у меня в голове. — Не ты один стал свидетелем подобного. Недобрая сила наступает с севера, и люди ищут в моем храме защиты и совета. Но есть и те, кто выбирает иной путь.

— Темные ритуалы? — Воскресенский кашлянул, и козлиная бородка взметнулась, как копье, готовое к бою. — Должен сказать, я не верю в…

— В то, что люди порой ошибаются? — Диакониса повернулась к нему с улыбкой. — В таком случае вы чересчур наивны для своих лет, профессор.

Воскресенский поморщился. Вряд ли матушка Серафима желала его обидеть — подобное было не в ее правилах — однако фраза вышла чересчур колючей.

— Я не верю в то, — сухо произнес он, поправляя очки, — что можно зарезать пару зверушек на жертвенном камне и обрести аспект. Уверен, все происходит иначе. Я не биолог и