На Берлин! - Петр Алмазный

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я затушил папиросу, вернулся к своим бумагам. Канарис был человеком полезным, но не следует забывать, что руководил одной из лучших разведок, противостоящих нам. Пусть немцы сами разбираются со своими заговорами. У нас своих забот хватает.

И пока я выбросил его из головы, погрузившись в штабную работу. Делегаты связи сновали с донесениями, радисты обеспечивали связь с армиями, оперативный дежурный обновлял карту каждые полчаса. И все ждали моей команды.

Я не спешил. Вышел на крыльцо штаба. Рассвет только начинался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Где-то там, за домами, слышался ровный гул моторов — это наши механизированные колонны выдвигались на исходные позиции.

— Разрешите обратиться, товарищ командующий, — послышался знакомый голос.

Я обернулся. Это был мой новый старый ординарец. В шинели и шапке ушанке, за плечом тощий сидор. Неужели уже выписали из госпиталя или все-таки удрал от докторов? С такого бравого вояки станется.

— Обращайтесь, боец, — разрешил я.

— Старший сержант Трофимов для дальнейшего прохождения службы явился.

— Ну что ж, старший сержант Трофимов, — сказал я. — Во-первых, поздравляю с присвоением очередного звания. Во-вторых, можешь приступать к своим обязанностям.

— Есть, товарищ командующий!

— Подавай машину. Едем в 16-ю армию, к Лукину.

— Есть подавать машину, товарищ командующий.

Через несколько минут «ГАЗ-61» в сопровождении «додика» с охраной, уже мчался по разбитым варшавским улицам. Город просыпался, жители выходили из домов по своим житейским делам, с любопытством глядя на проезжающие военные машины.

Кто-то махал рукой, кто-то крестился, кто-то угрюмо отворачивался. Это понятно. Далеко не всем полякам нравилось, что в городе командуют коммунисты, получившие поддержку советского командования. Что ж, придется смириться. Польша будет социалистической.

На восточной окраине, там, где кончались дома и начинались поля, мы въехали в расположение 16-й армии. Командующий встретил меня на своем КП. Доложил о готовности соединения к продолжению наступления.

— Георгий Константинович, ждем ваших приказаний.

Восточная Пруссия, Гердауэн, аэродром люфтваффе. 14 октября 1941 года.

Канариса привели в небольшое здание аэродромной комендатуры. Здесь, в бывшем зале ожидания для пассажиров, уже накрыли стол. Мюллер сидел во главе, наливая коньяк из продолговатой бутылки. Увидев адмирала, он широко улыбнулся и указал на стул напротив.

— Проходите, господин адмирал. Не стесняйтесь. Вы, надеюсь, не забыли, как мы с вами в сороковом году в Париже пили за победу? Правда, тогда вы были на коне, щедро угощали старину Мюллера. А теперь я вас угощаю.

Канарис сел на стул. Выложил руки перед собой, на покрытую скатертью столешницу, радуясь тому, что они не дрожат и надеясь на то, что и лицо его выглядит спокойным. Взял рюмку, покачал ее в холеных пальцах, но пить не стал.

— Не надо предисловий, группенфюрер, — сказал он. — Я предпочитаю перейти к делу.

— К делу? — вопросительно хмыкнул шеф Гестапо. — Хорошо. К делу так к делу… Начнем с вопроса, зачем вы бежали, адмирал?.. Почему бросили свой пост? Почему не дождались моего приглашения?..

— Того же, которое получил полковник Остер?

— Это не моя инициатива, — поспешил заверить его Мюллер. — Если помните, в тот момент я сидел в застенке в Рейхсканцелярии, но справедливость, как видите, восторжествовала.

Канарис молчал. Он понимал, о какой справедливости идет речь. Ясно, что это мясник Гиммлер расстарался вытащить из камеры своего лучшего заплечных дел мастера. Из когтей Папаши не вывернешься.

— Не хотите говорить? — продолжал тот, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. — Хорошо. Я скажу за вас, Вильгельм. Вы бежали, потому что знали, что мы раскрыли вашу игру с русскими. Передача карт, кодов, координат аэродромов, личная встреча с Жуковым. Вряд ли вам стоит объяснять, адмирал, что все это называется государственная измена.

— Докажите, — тихо сказал Канарис.

— Докажем. У нас есть Остер. Он дал против вас показания. Мы освободили гауптшарфюрера Штерна, который засвидетельствовал, что вы знали о заложенной на шоссе Инстербург — Гумбиннен мине. И даже вся это игра с письмом Гёпнера, которое вы подсунули фюреру, втянув его в участие в откровенном фарсе, тоже свидетельствует против вас. Как видите, улик более чем достаточно.

Мюллер налил себе еще коньяку, выпил, поморщился. Коньяк он не любил, предпочитая русскую водку. Именно в прошлом году, когда Канарис поил его французским «Camys», и родилась неприязнь к ним обоим.

— Вы знаете, адмирал, я ведь предлагал вам сотрудничество. В сороковом, в Париже. Вы отказались. Решили играть свою игру. И вот результат.

Канарис поднял голову, посмотрел Мюллеру в глаза. В них не было торжества, только расчет. На что может рассчитывать этот плешивый пес режима, держа в зубах свою очередную жертву? На повышение? Кому нужно повышение в Рейхе, обреченном на поражение?

— Вы считаете, что выиграли, группенфюрер? — спросил бывший глава Абвера.

— А разве — нет?

— Вы арестовали меня, но это ничего не меняет. Война уже проиграна. Германия будет уничтожена, а вы, группенфюрер, будете висеть на фонаре вместе со всеми.

Мюллер не дрогнул, только с раздражением отпихнув опустевшую рюмку. Как бы ни был шеф Гестапо уверен в своей победе, убежденность беглого главы армейской разведки в скором крахе гитлеровской Германии, неприятно поразила его.

— Вы блефуете, адмирал, — проворчал он.

— Нет, — Канарис покачал головой. — Я просто смотрю на карту без розовых очков партайгеноссе Геббельса. Русские захватили Варшаву. Самое позднее, через месяц они будут у границ Рейха. А там, глядишь, и в Берлине. У нас не хватит сил, чтобы остановить их. Разве что притормозить на какое-то время.

— Вы говорите, как пораженец, адмирал!

— Я говорю, как реалист. С самого начала эта война с Россией была обречена на проигрыш.

Шеф Гестапо встал, прошелся по комнате, совершенно пустой, не считая застывших в дверях автоматчиков. Потом остановился напротив Канариса. Несколько минут сверлил его взглядом, в котором не было ненависти. Только удивление и любопытство.

— Адмирал, я даю вам последний шанс, — сказал Мюллер. — В случае добровольного сотрудничества со следствием, я постараюсь сохранить вам жизнь. Мне не нужны ваши признания. Собственно, то, что вы сказали, уже для имперского суда хватит с лихвой. Мне нужно, чтобы вы помогли мне в борьбе с нашим общим врагом.

— Вы имеете в виду нацистов, группенфюрер? Тех самых, кому вы помогаете уничтожать невиновных…

— Я исполняю приказы фюрера.

— А я пытаюсь спасти Фатерлянд.

Бывший глава Абвера поднялся, одернул пиджак и поправил узел галстука.

— Будем считать, что допрос окончен, группенфюрер, — сказал Канарис. — Можете отправить меня в одну из своих тюрем, или расстрелять на месте, но подыскивать себе