Смейся! - Денис Ратманов

— Порадовали так порадовали! Я уж думал, вымерли честные люди. Спасибо вам!

Глава 23

Точка

В последнее время Рассадина пропадала на репетициях, и встретиться с ней можно было только рано утром.

В понедельник Наташа в ресторане не пела, потому во вторник проснулась пораньше, собрала сумку с косметикой, чтобы потом поработать, и рванула к Анне Ивановне. Почему-то только с ней Наташа могла быть откровенной до конца. Хотя эмоции после проверки, устроенной армянами, поутихли и прошла почти неделя, очень уж хотелось поделиться!

А еще хотелось сидеть на вышитой шелковой подушечке, пить чай из изящной чашки и будто бы переноситься в другое время, в другую реальность.

Реакция Анна Ивановны оказалась предсказуемой:

— Я же сказала, условия можно обговаривать. Но непонятно, зачем хозяева вас проверяли таким образом. Все воруют. Официанты обсчитывают клиентов или заменяют дорогие продукты дешевыми; что бармены творят, я молчу. «Честный бармен» звучит как оскорбление. Повара просто выносят из кухни продукты, кто — в сумке, а кто — под одеждой. И сколько им ни заплати, будет то же самое, так что мне непонятно, чего хотели ваши армяне. Святых сотрудников? Так святые не идут работать в ресторан, это место изначально нечистое, уж прости.

— Почему это? — не поняла Наташа.

— Обитель греха и чревоугодия, — ответила Рассадина, закрыла глаза и сделала глоток чая из чашки, закусила щербетом.

— А-а-а, дошло, — сказала Наташ. — Вы о чертях! Ну да, гости как выпьют, из них такое лезть начинает…

— Вот-вот. У нас премьера «Онегина» в августе. Придешь?

— А вы кого играете? — заинтересовалась Наташа.

— Прасковью Ларину, старушку-мать Татьяны и Ольги. — Она горько улыбнулась. — Представляешь, женщине сорок, а она уже старушка! Мне пятьдесят с небольшим, а я играю сорокалетнюю. Кто бы что ни говорил, мы живем в лучшее время!

Наташа кивнула, хотя не разделила… она и не поняла, что надо разделить — радость или сожаление. Подумаешь, сорокалетнюю назвали старушкой! Сорок лет — это настолько далеко и настолько не с ней, что и примерять их на себя ситуацию неохота. В непостижимо далеком 2017 году ей будет сорок. Конечно же, это уже старость, такая женщина — полный неликвид. Себя в этом возрасте она не видела.

Рассадина так вкусно, так заразительно пила чай, что Наташа тоже сделала глоток. Как же хорошо! И рядом с Анной так… гармонично, как не было ни с одной подругой.

Да и в принципе хорошо!

— Ты придешь на премьеру? — повторила вопрос Анна Ивановна.

— Конечно! — пообещала Наташа и устыдилась того, что она живет в сердце страны, где театры, музеи, выставки, а она толком нигде не была! Ни в одном музее, даже в хваленый зоопарк не удосужилась сходить, а уж о театре и говорить нечего! Единственное культовое место, где она как своя — Черкизон. Ее уже грузчики узнают. И это будущая актриса! Фу, стыдно.

Ее задумчивость Рассадина трактовала по-своему.

— Ты не переживай! Я поделюсь пригласительными, их дают каждому актеру, для гостей.

Вот это было совсем обидно.

— Не надо, — отрезала Наташа. — Я в состоянии купить, правда. Тем более купленные билеты — это зарплаты актеров. Если их не будут покупать, вы… Ну не будете же вы работать бесплатно? Ну, раз. Ну, два, а жить-то на что?

— Наташа, ты меня обижаешь…

— Даже если вы дадите мне гостевые билеты, я все равно куплю. А ваши подарю друзьям. Потому что так правильно. Когда премьера? — спросила Наташа.

— Девятнадцатого августа, это пятница. В девятнадцать ноль-ноль.

И Наташа, и Анна Ивановна замолчали, каждая думала о своем. Наконец Рассадина качнула головой и выдала:

— Нет, Наташа, билеты я тебе подарю, потому что это дело чести! И спектакль этот будет в твою честь, потому что без твоей веры в меня я ни за что бы не решилась начинать с нуля в пятьдесят три года. Думала, кому я нужна, старая развалина. А оказалось, еще не развалина, не сильно и старая, и еще как нужна.

— Потому что талант не пропьешь! — выдала Наташа первое, что взбрело в голову, и чуть не ударила себя по губам — Рассадина-то алкоголичка! Была, по крайней мере.

Однако Анна Ивановна не обиделась, рассмеялась искренне и звонко.

— Это точно. Ты видишь, я не пью? Так хотелось выпить перед походом в театр, но я сдержалась. Учуют запах и не возьмут. Пообещала себе, если меня возьмут — брошу пить.

— Вы большая молодец, горжусь, что мы знакомы! — искренне сказала Наташа и с трудом подавила желание обняться.

В детстве ей не хотелось обниматься, больше тянуло врезать кому-нибудь, и чтобы не трогали. И родители, и воспитателя в садике считали ее злюкой.

— Я тоже тебе очень благодарна, — вернула эмоцию Анна Ивановна.

Эмпатия подсказала, что взрослой солидной женщине хочется того же — обняться, но она сочла порыв странным, неуместным, подошла к Наташе и просто поправила воротник на ее блузке. Девушка поднялась, не зная, что делать: ответить на порыв или просто стоять и слушать?

— Мой тебе совет, гоните эту Алену, пока она не развалила ваш коллектив. Если Антон уйдет вместе с ней — туда и дорога. Я так поняла, лидер у вас Валерий.

— У Антона голос красивый, — мечтательно протянула Наташа. — Но так-то да. Правда, неделя прошла, как нам дали те сто баксов, она не отсвечивает.

— Уж поверь, это временно.

Наташа посмотрела на пустую чашку чая, на Рассадину, и решила, что сдерживать нужно гнев, а вот радость душить совершенно незачем. Потому искренне и от души обняла наставницу, ощущая исходящие от нее волны тепла и благодарности. У нее ведь нет детей! Ей даже обнять некого.

— Спасибо, что не забываешь, — растрогавшись, прошептала Анна Ивановна.

Сели. Выпили еще по чашечке, и Наташа, прихватив изрядно потяжелевшую сумочку с косметикой, убежала торговать.

У нее в планах был центр, Александровский сад, Красная площадь и окрестности.

Ей больше нравилось не тыкаться по ларькам и кафешкам, а приходить туда, где много людей: в детские садики, больницы, поликлиники. Да, люди там бедные, но, когда все собираются и начинают выпендриваться друг перед другом, находятся и те, кто при деньгах.

Наташа усвоила, что во всякие государственные