Смейся! - Денис Ратманов

ее любить поэзию, чувствовать театр и жить сценой, до встречи с ним она была другим человеком. Тем, как ее заметили и пригласили петь в ресторан. Как она нашла работу, когда ноги кормят.

Ему похвастаться было нечем, но ведь все решаемо! Он мог бы работать, как она, бегать с косметикой…

Нет, не мог бы. Не все так могут, его обвинения не беспочвенны: то, что нас не убивает, может убить других, у всех разный запас прочности.

Она убила Андрея своим появлением в его жизни. Чтобы потянуть молодую подругу, он прыгал выше головы — раз, второй, третий, и разбился.

Вспомнилось, как она дома таскала продукты из холодильника поначалу, потому что Андрей мяса год не видел. Перебивался на пшенке. Но так для него было безопаснее, а она толкала его к «достойной жизни», вводила в бизнес, хотя он совсем не торговец…

Но ведь неправильно, когда семью обеспечивает женщина!

Помнится, мать читала ей лекцию, что папики своим девочкам шубы покупают — как плату за то, что пользуются молодостью. А она — дура, не только бесплатно путается со зрелым мужчиной, еще и содержит его. Позор!

Не надо ей было отвечать на его ухаживания! Но как, когда он читал ей стихи?

И его придурошная мамаша… Он предупреждал, что она не в себе и жутко его ревнует, а Наташа так хотелось познакомиться с ней — она была уверена, что понравится будущей свекрови. Так хотелось встретить в ним новый год, это было самое большое ее желание: новый год с любимым, а не с родителями.

А последствия вон какие: уйдя с Наташей, он насмерть рассорился с неизлечимо больной матерью.

Вот что мешало оставить его на праздник, поехать к бабушке, отметить с Пашкой и семьей, там всегда весело! И ничего этого не было бы.

Слезы подступали, подступали, сворачивались в горле комом, а потом как хлынули! Наташу как понесло! Она обхватила сумку с косметикой, поставленную на колени, согнулась, вжалась в нее и завыла, кусая себя за руку.

Особенно невыносимо было вспоминать его чувства. Вот где ужас! Любить до безумия — и бить словами, стараться сделать невыносимо больно, чтобы спасти.

Не будь Наташа эмпатом, она возненавидела бы его после этих слов, плюнула бы, растерла и вычеркнула из жизни.

Тело скрутила судорога. Наташа раскачивалась, вжавшись в сумку, и выла, выла, выла, ничего не соображая и никого не видя.

Люди, попадающие в зону поражения, окунались в отчаянье и шарахались, объясняя свои чувства тем, что девочку жалко.

Три цыганки, что загоняли жертв, двигаясь с разных сторон парка, увидели легкую добычу и устремились к ней не сговариваясь. Девушка плачет — значит, милый бросил. Пообещай его вернуть — она все отдаст прямо сейчас.

Сперва в зону поражения попала самая старшая цыганка, ее тоже скрутило, она села на корточки, разинув рот, и на четвереньках поплелась куда-нибудь, где не будет так разрываться душа. Ее взрослая дочь, увидев, что матери плохо, кинулась к ней, но и ее накрыло, однако у ее отчаянья была точка приложения: мама умирает! Мир пуст, мир умрет вместе с ней, и не останется смысла.

Поднимая мать, цыганка выла в голос, как и ее младшая сестра, у которой была такая же точка приложения. Не понимая, почему так кроет, они поволокли пожилую женщину на лавочку к жертве, о которой забыли.

Мать как обезумела, заорала и вырвалась, подсознательно стремясь разорвать дистанцию с источником боли. Дочери завыли, силясь ее усадить. В зону поражения забежала трехлетняя малышка, упала на асфальт и принялась биться в истерике. Она никогда так не делала, потому мать испугалась, бросилась к ней, и как нахлынул страх за жизнь чада, как накрыло!

Эпилепсия, инвалидность, смерть. Верочка, родная, держись! «Скорую!» «Скорую!!!»

Наташа отреагировала, только когда рядом с нею образовалась стайка воющих цыганок, а бьющийся затылком об асфальт ребенок будто дернул в сознании стоп-кран, и разогнавшийся поезд истерики затормозил со скрежетом и искрами.

Подхватив сумку, Наташа зашагала прочь. Когда она удалилась на достаточное расстояние, все, кто был рядом, испытали неимоверное облегчение. Пожилая цыганка растерянно заморгала, не понимая, что на нее нашло. Дочери бросились к ней обниматься. Малышка прекратила истерить и потянулась к наклонившейся над ней матери.

Удивившись убойной силе своего таланта, Наташа брела по парку, избегая людей. Истерика закончилась, прокатилась огненной волной, оставляя выжженную пустошь. Ни любви, ни радости, только чадящие головешки прошлого.

Она остановилась напротив стройки. Как символично! Чтобы появилось новое, старое нужно вот так расковырять, а то и разрушить старое. Опыт предыдущей неудачной любви говорил, что все проходит.

Мысленно Наташа давно рассталась с Андреем, но не отпустила его, затаила злость и обиду. Слезами они вышли только теперь, сколько их много, оказывается, было!

Стало легко и пусто, и гулко. Надо домой — какая теперь работа, когда рядом с ней вянут цветы и дохнут чижики?

Хотелось просушить лист с кляксой — позвонить Пашке — чтобы бросить в огонь остатки прошлого. Пусть послужит удобрением для ростков будущего, а не ядом.

Тянуло позвонить не маме, не бабушке и не Рассадиной, которая ничего не знает об Андрее — именно Пашке. Она уверена, что брату небезразлична судьба несостоявшегося зятя. Он хорошо знал Андрея и относился к нему лояльно, в отличие от всех остальных. Дед так вообще его пристрелить хотел, вот уж кому ничего о нем знать не надо.

Еще в ресторан сегодня…

Отпроситься, сказавшись больной? Или все-таки пойти, чтобы петь слезные песни и окончательно избавиться от боли?

Сперва — к деду, потом — звонить Пашке, после вздремнуть и только тогда решать.

Глава 25

Я видел секретные карты

Пашка говорил очевидные вещи, то, что Наташа и сама знала:

— Странное Андрей принял решение, оставшись бомжевать в Москве. Мог бы уехать в какую-нибудь Тмутаракань и отсидеться там, устроиться сторожем, грузчиком — да хоть кем-то. Каморку ему выделили бы.

— Он от меня бежал, как от чумы, — пожаловалась Наташа в трубку и покосилась на дверь.

В любой момент мог прийти дед, и тогда придется говорить иносказательно, чтобы не напоминать ему об Андрее. А то еще схватит свой пистолет и пойдет на Красную площадь искать подлеца, который внучку обидел.

Пашка предположил:

— Теперь он точно уедет подальше, чтобы с тобой не встречаться.

— Почему? Что во мне такого? Я ж помочь ему хочу, мне же жалко его.

Связь была так себе, но