Не мирный атом - Роман Смирнов

Он придвинул сводки с запада. Паромы шли. Время, выторгованное у русских, работало. Это было то немногое, что сегодня шло как надо, и Бек, человек, привыкший радоваться малому, потому что большого война не давала, позволил себе этим удовлетвориться.

Вопрос изучался. И будет изучаться. А пока он изучается, никто не умирает за чужую войну — ни один немецкий солдат за японский Тихий океан, ни один японский за германский восток. В мире, где каждый воюет только за себя, это было почти добродетелью.

Почти.

Глава 26

Рубеж

Кирпонос воевал по часам, и часы эти были чужие — заведённые не им, не противником, а где-то в Стокгольме, в комнате, которой он никогда не видел, людьми, которых не знал.

Ему сообщили срок, но не сказали, откуда он. Из Москвы пришла директива, краткая и странная: завершить операцию на кировоградском направлении, выйти к естественному рубежу и закрепиться — не позднее определённого числа. Число это стояло в директиве голым, без объяснений, и Кирпонос, человек, привыкший понимать смысл приказов, а не только букву, долго смотрел на него и не понимал. На войне сроки диктует война — погода, подвоз, состояние войск, поведение врага. А этот срок не диктовался ничем военным. Он был спущен сверху, как закон природы, и за ним стояла причина, которой Кирпоносу знать не полагалось.

— Тупиков, — сказал он начальнику штаба, — вы понимаете, откуда это число?

Тупиков, генерал-лейтенант, бывший военный атташе в Берлине, человек, умевший читать между строк лучше, чем кто-либо во фронте, повертел директиву в руках.

— Догадываюсь, Михаил Петрович, — сказал он. — Не по службе догадываюсь, а по нюху. Слухи ходят, вы их тоже слышали. Где-то идут переговоры. Не мир — что-то поменьше, перемирие, обмен. И похоже, наш юг кто-то наверху увязал с этими переговорами. Нам дали окно. Короткое. До этого числа мы воюем, после — стоп, потому что после этого числа на бумаге будет стоять, что мы не воюем. Вот и весь секрет. Нам отвели срок не потому, что после него нельзя по-военному, а потому, что после него нельзя по-дипломатически.

Кирпонос помолчал, переваривая. Это было непривычно и неприятно — воевать под чужой дипломатический хронометр. Всю войну он воевал против немца, и немец был понятным противником: хитрым, умелым, но честным в том смысле, что воевал по тем же законам, что и Кирпонос, — за землю, за время, за кровь. А теперь над немцем, над его собственным фронтом, над всем повисло что-то третье, бесшумное, кабинетное, и оно распоряжалось его дивизиями через голову войны, ставя сроки по соображениям, которых он не знал и узнать не мог.

— Значит, так, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни обиды, ни ропота, потому что солдат не ропщет на приказ, чьи причины ему не открыли. — Значит, у нас есть число, и до этого числа надо взять Кировоград и выйти к Бугу. После — поздно. После окно закроется, и то, что мы не успеем взять до него, мы будем брать потом, через перемирие, через политику, дорогой ценой или не возьмём вовсе. Сколько у нас дней?

Тупиков назвал. Дней было мало — меньше, чем Кирпонос взял бы по-хорошему, по-кутузовски, не спеша, сберегая людей. Срок поджимал, и поджимал жёстко. Чтобы успеть, надо было гнать — а гнать на войне значит платить, потому что спешка оплачивается кровью так же верно, как медлительность оплачивается упущенным.

— Покажите карту, — сказал он.

Над картой они просидели до глубокой ночи, двое немолодых генералов под лампой, передвигая по бумаге не флажки, а судьбы тысяч людей, которые в эту минуту спали в окопах под Кировоградом, не зная, что над ними склонились двое и решают, кому из них жить, а кому лечь ради числа в дипломатической ноте.

Замысел сложился такой, каким складывается всякий замысел окружения, — древний, как война, и всё же каждый раз новый. Не лезть на город в лоб. Лобовой штурм города — это недели и реки крови, а недель не было. Вместо этого — охват. Два танковых клина, с севера и с юга, обходят Кировоград по дугам, смыкаются западнее, за городом, и перерезают единственную дорогу, по которой немецкий гарнизон может уйти. Тогда город оказывается в мешке, и его можно брать пехотой не торопясь — или, если немец сообразит и побежит, добивать на бегу. Главное — успеть сомкнуть клинья прежде, чем немец уведёт войска. Вся операция была гонкой: кто быстрее — русские клинья, замыкающие кольцо, или немецкие колонны, выскальзывающие из него на запад.

— Успеем сомкнуть? — спросил Кирпонос, глядя на карту, где две стрелы тянулись навстречу друг другу за кружком города.

Тупиков ответил не сразу. Он слишком хорошо знал немцев, чтобы отвечать сразу.

— Сомкнуть успеем, Михаил Петрович, — сказал он медленно. — А вот замкнуть на войсках — не уверен. Вы же знаете, кто против нас. Это люди Бека, а люди Бека не сидят в мешке, ожидая, пока его завяжут. Они чуют петлю раньше, чем она затянулась. Помяните моё слово: как только мы обозначим клинья, как только немец поймёт, к чему идёт, он не станет цепляться за город. Он начнёт отход. Организованный, заблаговременный, грамотный — как они умеют с самого декабря сорок первого, с тех пор как этот их фельдмаршал сел наверху. Мы замкнём кольцо, а в кольце окажется не гарнизон, а арьергарды да брошенная техника. Главные силы уйдут. Мы возьмём город — но не возьмём войска.

Кирпонос знал, что Тупиков прав, и от этого было досадно. Вся война с Беком была такой — войной за пустые мешки. Бьёшь в кольцо, замыкаешь, торжествуешь — а внутри пусто, немец утёк, оставив тебе землю, но не армию. Так было под Смоленском, под Оршей, под Никополем. Противник разменивал пространство на войска: отдавал города, реки, области — но сохранял дивизии, и эти дивизии вставали на следующем рубеже, и всё начиналось сызнова. Это была умная война, бесконечная, война на истощение, в которой не бывало решительных разгромов, а было медленное, упорное выдавливание умного и неразбитого врага.

— Что ж, — сказал Кирпонос. — Возьмём хоть город. Город тоже нужен — и сам по себе, и как тот рубеж, к которому нам велено выйти к сроку. Войска бы взять вдобавок — но если уйдут, пусть уходят, не впервой. Главное — успеть к числу. Вот за это, Тупиков, я отвечаю головой, а не