Не мирный атом - Роман Смирнов

Дальше пошла работа — та невидимая, неблагодарная штабная работа, из которой и состоит на девять десятых всякое сражение и которой не бывает в книгах про войну, потому что она некрасива. Расчёт горючего для танковых клиньев — хватит ли дойти по дугам, не встанут ли на полпути сухими. Подвоз снарядов — успеют ли эшелоны, не сорвётся ли подача в самый нужный час. Состояние дивизий — какая ещё может наступать, а какая выбита так, что её саму впору выводить. Дороги — выдержат ли осеннюю распутицу под гусеницами. Авиация — дадут ли погоду, прикроют ли клинья с воздуха или те пойдут открытыми под немецкими бомбами. Тысяча мелочей, каждая из которых могла сорвать всё, и каждую надо было предусмотреть, проверить, обеспечить — за те немногие дни, что отвело окно.

Кирпонос работал, как работал всегда, — въедливо, без сна, проверяя за подчинёнными до последней цифры, потому что знал: на войне губит не крупная ошибка, крупную заметят, а мелкая, пропущенная, та, на которую махнули рукой. Он гонял интендантов, тряс командиров корпусов, требовал докладов каждые два часа, и весь огромный механизм фронта медленно, со скрипом, разворачивался для последнего рывка к городу.

И всё это время в углу сознания у него стояло то самое чужое число. Срок. Он ловил себя на том, что думает о войне в непривычных категориях — не «когда позволит обстановка», а «успеем ли к числу». Это переворачивало всю его генеральскую науку. Его учили не спешить, беречь людей, ждать, когда созреет, бить наверняка. А теперь его гнали — и он гнал других, — потому что после числа нельзя, и он сам не до конца понимал, почему нельзя, и это незнание было хуже всего.

Один раз, поздно ночью, оставшись с Тупиковым, он позволил себе сказать то, чего не сказал бы при других.

— Не люблю я этого, Тупиков. Воевать по чужому будильнику. Всю жизнь воевал по своему разумению — когда готов, тогда и бью. А тут гонят к числу, и зачем гонят — не говорят. Будто я не командующий фронтом, а приказчик: велено к сроку — изволь к сроку, а почему к сроку — не твоё дело. И ведь чувствую — за этим числом что-то большое стои́т, больше Кировограда, больше всего моего фронта. Что-то, ради чего мои дивизии — разменная мелочь. И не узнаю никогда, ради чего я их положу под этот город на три дня раньше, чем положил бы по-человечески.

Тупиков, человек, видавший большую политику вблизи, в берлинских кабинетах, посмотрел на командующего с пониманием и грустью.

— А вы и не узнаете, Михаил Петрович, — сказал он тихо. — Такие числа не объясняют. Их спускают. Где-то наверху сидит человек, который видит всю доску, всю, целиком, как мы с вами никогда не увидим. И на этой доске наш Кировоград — клетка. Важная, нужная, но клетка. А он играет партию, в которой клеток сотни, и ходит так, чтобы выиграть всю, а не пожалеть одну. Я в Берлине пригляделся, как это делается наверху. Лучше не знать всей доски, Михаил Петрович. Нам с вами повезло, что не знаем. Нам ещё можно жалеть.

Кирпонос долго молчал после этих слов. Потом сказал:

— Может, и так. — И, помолчав ещё: — А всё-таки положу я их под город по чужому числу. И буду помнить, что по чужому. Это, Тупиков, единственное, что я могу, — помнить. Знать не дано, помочь не дано, отменить не дано. А помнить — дано. Вот и буду.

Он вернулся к карте. Стрелы тянулись навстречу друг другу, обнимая кружок города, и где-то на остриях этих стрел сейчас, в ночи, спали танкисты, которым на рассвете идти по дугам в обход, замыкать кольцо, гнаться с немцем наперегонки — кто быстрее, петля или те, кто из неё выскальзывает. А в самом кружке, в городе и под городом, спала пехота, которой брать слободу за слободой, дом за домом, платя за каждый своей кровью. И всё это — танкисты на остриях, пехота в кружке, он сам над картой — всё это работало сейчас на одно: выйти к рубежу к чужому числу, которого никто из них не назначал и смысла которого никто из них не знал.

Кирпонос провёл пальцем по карте от исходных позиций до города. Двадцать восемь километров. Под Никополем такие же двадцать восемь стоили восемьсот четырнадцать жизней — он помнил эту цифру, командующие помнят такие цифры. Сколько будет стоить этот город, он не знал. Но знал, что узнает, и что цифру эту запомнит, и что она ляжет к остальным цифрам, которые он носил в себе, как носит всякий командующий, доживший до седых волос на этой войне, — длинный, неотменяемый счёт, который не предъявишь никому и не оплатишь ничем, кроме памяти.

— С богом, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь, по старой, до всякой советской власти заведённой привычке, и склонился над картой, чтобы в последний раз, перед тем как механизм завертится необратимо, проверить, всё ли он предусмотрел из того, что был в силах предусмотреть.

До рассвета, когда клинья пойдут, оставалось три часа.

Эти три часа Кирпонос не спал — он давно разучился спать перед началом, да и не нужен был сон, нужна была ясность, а ясность к нему приходила как раз в эти пустые предрассветные часы, когда всё уже сделано, что можно сделать, и остаётся только ждать, пока заведённое завертится само. Он сидел над картой, пил остывший чай, который приносил адъютант, и в сотый раз прогонял в голове весь замысел, выискивая ту самую мелочь, на которой всё может сорваться. Горючее — проверено. Снаряды — поданы. Авиация обещала погоду, но авиация всегда обещала погоду, а давала её через раз. Дороги держали пока. Немец — немец вёл себя тихо, слишком тихо, и эта тишина Кирпоносу не нравилась, потому что у Бека тишина перед боем чаще всего означала, что немец уже что-то понял и уже что-то готовит.

— Тупиков, — сказал он. — Мне не нравится, что он молчит. Он должен бы щупать нас, искать, куда мы целим. А он затаился. Как думаете — догадался?

— Думаю, догадался, Михаил Петрович, — отозвался Тупиков от своего края стола. — Или догадывается. Затаился — это у них не от слепоты, а от расчёта. Он смотрит, куда мы двинем клинья, чтобы решить: цепляться за город или уводить войска. Мы