Не мирный атом - Роман Смирнов

Оставался один вопрос — тот, который Нойман ненавидел больше всех вопросов на войне и который при отходе вставал всегда, неотменимо, как плата за выход.

Арьергард.

Кто-то должен был остаться. Вывести дивизию по одной дороге, у самого носа смыкающихся русских клещей, можно было только в одном случае: если кто-то задержит эти клещи, прикроет хвост колонны, постоит насмерть на последнем рубеже те несколько часов, что нужны главным силам, чтобы уйти за горизонт. Арьергард не уходил. Арьергард оставался умирать — не из доблести, не ради славы, а просто потому, что иначе погибла бы вся дивизия, и кто-то должен был оплатить её спасение собой. Это была самая страшная арифметика войны, страшнее любой атаки: выбрать, кого оставить умереть, чтобы спаслись остальные. Нойман делал этот выбор десятки раз. Он не привык к нему и знал, что не привыкнет никогда, потому что к этому нельзя привыкнуть — можно только научиться делать, не показывая, чего это стоит.

— Кого оставим? — спросил Кригер тихо, хотя оба уже знали ответ, потому что ответ был тот же, что всегда: оставляют лучших. Худших оставить нельзя — они не удержат, побегут, и тогда напрасной окажется и их смерть, и гибель дивизии следом. Прикрывать отход надо доверить тем, кто не побежит. А не побежит лучший.

— Дорн, — сказал Нойман.

И, сказав, замолчал, потому что Дорн был его лучшим, и оба это знали, и оба знали, что это значит.

Дорн командовал батальоном — тем, что когда-то вёл Ланге, ушедший на повышение, тот самый батальон, что прикрывал отход дивизии ещё через Днепр, в ту страшную зиму сорок первого, и провёл её через девять мостов, и вышел. Дорн принял батальон после и водил его два года, и батальон под ним стал тем, чем становится часть под хорошим командиром, — семьёй, организмом, который понимает командира без слов и которому командир верит, как себе. Оставить Дорна значило оставить лучший батальон дивизии. Но именно потому, что лучший, его и надо было оставить: только лучший удержит русские клещи те часы, что нужны остальным.

Нойман вызвал Дорна и сказал ему это сам, в лицо, не передав через штаб, потому что такие вещи не передают через штаб. Дорн — молодой ещё, тридцати с небольшим, с тем спокойным, чуть усталым лицом, какое бывает у людей, давно переставших бояться, — выслушал, не дрогнув. Он понял всё с первых слов. Он был солдат и знал, что значит «прикрыть отход на последнем рубеже», знал не хуже Ноймана, и знал, чем это кончается для прикрывающих.

— Сколько надо продержаться, господин генерал? — спросил он, и в голосе не было ни страха, ни упрёка, только деловой вопрос человека, принявшего задачу и уточняющего её условия.

— До утра послезавтра, — сказал Нойман. — Если продержитесь до рассвета послезавтра — дивизия уйдёт. Раньше уйти не успеем, дорога одна. После рассвета — отходите и вы, если будет чем и кому. Но я не стану вам лгать, Дорн. Шанс, что вам будет чем и кому отходить, невелик. Вы встанете на пути двух танковых клиньев. Они навалятся на вас всей силой, потому что вы будете единственным, кто стои́т между ними и хвостом нашей колонны. Я оставляю вас на самом тяжёлом месте и оставляю с тем, что не хватит. Я говорю вам это прямо, потому что вы заслужили правду, а не утешение.

Дорн выслушал и помолчал. Потом сказал — спокойно, без позы:

— Я понял, господин генерал. Дивизия уйдёт. Это главное. — И, помолчав ещё: — Разрешите выбрать позицию самому? Я тут оборонялся весной, знаю местность. У хутора, западнее, есть дорога в теснине между балками — там можно встать малыми силами и держать долго, потому что танкам не развернуться, идут в лоб по одному. Если уж стоять, то там. Дороже им обойдётся.

— Выбирайте, — сказал Нойман. — И берите всё противотанковое, что унесёте. Все Pak-сороковые, сколько потянут расчёты, и штурмовые орудия, четыре, пять «штугов», что на ходу. Я знаю, чего вам стоит это отдать, — в обороне врытая пушка стоит танка, и мне бы их беречь. Но дорога одна, и забита, и я всё равно растеряю половину артиллерии на марше, бросая её в кюветах под бомбами. Так пусть лучше она стои́т у вас и убивает русские танки, чем ржавеет в кювете. Вам она нужнее, чем мне в бегстве. Берите. Чем дороже вы им обойдётесь, тем дальше уйдём мы.

Они простились просто, без громких слов, которых оба не любили. Нойман пожал Дорну руку и посмотрел ему в лицо — то спокойное, усталое лицо человека, которого он посылал умереть и который шёл умирать без жалобы, потому что так было надо. Нойман знал, что больше его не увидит. Он повидал много таких лиц за войну, лиц тех, кого оставлял прикрывать, и почти никого из них не видел снова. Они оставались на последних рубежах, у безымянных хуторов, в теснинах между балками, и держали те несколько часов, что были нужны, и за эти часы уходили и спасались тысячи, которые потом, через годы, и не вспомнят, чьей смертью оплачен их выход.

— Я помяну вас, Дорн, — сказал Нойман, и это было всё, что он мог дать, — ни ордена не успеть, ни повышения, только это. — Если выйду из этой войны живым, я помяну вас и всех, кого оставил. Это немного, я знаю. Но это всё, что у меня есть.

— Этого довольно, господин генерал, — сказал Дорн. — Идите. Уводите дивизию. Я постою.

И он пошёл к своему батальону — к тем людям, которых вёл два года и которых теперь должен был поставить умирать вместе с собой, не ради победы, которой не будет, не ради славы, о которой никто не узнает, а ради одного: чтобы ушли другие. Нойман смотрел ему вслед и думал, что вот так, из таких людей, как Дорн, из таких оставленных арьергардов, из таких безымянных стояний в теснинах и складывается то, что он умел и чем втайне гордился, хоть и стыдился этой гордости, — умение вывести дивизию из мешка целой. Каждый его удачный отход был оплачен чьей-то смертью в прикрытии. Каждая спасённая тысяча стои́ла оставленной сотни. Это была его война — война отступлений, в которой не побеждают, а сохраняют, и сохраняют всегда чужой ценой.

Дивизия