Не мирный атом - Роман Смирнов

другой — длинная восемьдесятпятка била дальше и точнее, чем брал немец, и в этом был весь смысл таскать их за клином. А раз, у крепкого хутора, где немец засел в каменных постройках и средние не могли его выковырять, Нечаев пустил вперёд оба КВ — и тяжёлые, неуязвимые для тех пушчонок, что были у заслона, просто вошли в хутор и проломили его, проутюжив то, что не брала пушка тридцатьчетвёрки. Каждой машине нашлась работа по её природе, и оттого клин шёл, теряя меньше, чем терял бы клин однородный.

И по тому, как немец отходил — грамотно, не бросая орудий, забирая раненых, отскакивая на следующий рубеж, — Нечаев читал то, что и так знал наперёд: немец не держится. Немец прикрывается. Немец уже уходит, и эти заслоны оставлены не остановить русский клин, а только задержать, выгадать главным силам часы на отход.

— Утекает, — сказал он по рации командиру головного батальона, когда очередной заслон отскочил, оставив горящую пушку и двух убитых. — Чуешь, Степан? Утекает гад. Заслоны жидкие, дерутся вполсилы, только чтоб нас придержать. Главное он уже выводит. Жми. Жми, пока не поздно, может, хвост ему прищемим.

И они жали. Но чем дальше они шли по своей дуге, тем яснее становилось Нечаеву, что прищемить не выйдет, что Тупиков, и Кирпонос, и он сам, все, кто знал немца не первый год, были правы в своём невесёлом предвидении: они опаздывают. Не на сутки и не на часы — может, всего на несколько часов, но опаздывают. Немец начал отход раньше, чем они обозначили клинья, — видно, и впрямь догадался загодя, по одним приготовлениям, по сосредоточению, по тому неуловимому, что выдаёт замысел опытному глазу прежде, чем замысел осуществлён. Он не стал ждать, пока его обозначат. Он начал выскальзывать заранее, и теперь, когда русские клинья только тянулись к смыканию, главные его силы были уже на марше, уже вытекали из города на запад по той самой дороге, которую Нечаев должен был перерезать и к которой ещё не вышел.

К исходу первых суток северный клин прошёл больше половины дуги. Нечаев потерял шесть танков — три сожжёнными, три по поломкам, обычная убыль глубокого рейда, — и гнал оставшиеся дальше, в ночь, без сна, потому что срок не давал спать. Связь с южным клином держалась с перебоями: те тоже шли, тоже опаздывали, тоже грызли заслоны и считали горючее. Две стрелы тянулись навстречу друг другу за городом, и место, где им надо было сомкнуться, приближалось, но приближалось слишком медленно, и Нечаев всем нутром чувствовал, что когда они наконец сомкнутся, замыкать будет уже нечего — петля захлестнётся на убегающем хвосте, а тело уйдёт.

Кольцо они замкнули на исходе вторых суток, в сумерках, у безымянного хутора западнее Кировограда, где северный клин наконец встретился с южным.

Но замкнули не на пустоте — на арьергарде. Последний немецкий заслон стоял как раз на той дороге, у хутора, прикрывая хвост ушедших колонн, и Нечаеву пришлось его брать, прежде чем встретиться с южанами. Это был короткий, злой, безнадёжный для немцев бой, и Нечаев, проведший войну, запомнил его не размахом, а именно безнадёжностью тех, кто его принял. Заслон знал, что обречён. У них было несколько противотанковых пушек — длинных, злых Pak-40, тех самых, что брали тридцатьчетвёрку в лоб, — и пара штурмовых самоходок, низких, приземистых StuG, врытых так, что торчала одна рубка с пушкой, остальное в земле. Расчёты стояли у орудий до конца, не побежав. Их оставили умереть, чтобы выгадать своим часы, и они это понимали, и всё равно дрались — не как обречённые, которые продают жизнь подороже в злобе, а спокойно, деловито, как делают тяжёлую работу, которую кто-то должен сделать. Pak-40 и врытые StuG подбили Нечаеву ещё две машины — одну тридцатьчетвёрку и один «Валентайн», сунувшийся не туда, — прежде чем их подавили: СУ-85 выбили самоходки с дальней дистанции, а пушки задавили тяжёлыми, пустив на них КВ. Когда всё кончилось и танки прошли по раздавленным позициям, Нечаев увидел этих немцев — убитых у своих орудий, не бросивших их, исполнивших до буквы приказ, который был для них смертным приговором.

Он повидал всякое и не был сентиментален к врагу. Но эта спокойная, дисциплинированная гибель арьергарда сказала ему о противнике больше, чем иное сражение. Так не дерётся армия, которая разваливается. Так дерётся армия, которую крепко держат в руке, — где приказ умереть прикрытием исполняют не из фанатизма, а из выучки, из того, что иначе не бывает, из доверия, что твоя смерть не зряшная, что за ней уходят и спасаются свои. Бек умел заставить умирать с толком. И от этого война с ним была безнадёжной в другом смысле, чем безнадёжен был для немцев этот заслон: её нельзя было выиграть одним ударом, обвалом, паникой врага, потому что враг не паниковал и не обваливался. Его приходилось выдавливать, медленно, рубеж за рубежом, платя за каждый, и зная, что за следующим встанет такой же заслон и так же умрёт, выгадывая своим часы.

Подавив арьергард, они наконец встретились с южным клином на перерезанной дороге.

Нечаев помнил, как это было в первый раз, под Шкловом, — как ликовали, как обнимались чумазые танкисты двух бригад, встретившись на перерезанной дороге, как он сам, молодой, кричал что-то в рацию, гордый, что замкнул. Теперь не было ничего этого. Танки двух клиньев сошлись на дороге, командиры встретились, пожали руки устало, буднично, без восторга, потому что и те и другие уже видели, что замкнули поздно. Дорога, которую они перерезали, была пуста. Не совсем пуста: на ней стояла брошенная техника, грузовики без горючего, орудия без тягачей, повозки, какие-то ящики, но это был мусор отступления, то, что бросают, уходя налегке, а не армия, попавшая в мешок. Армия ушла. По этой дороге, ещё несколько часов назад, всю предыдущую ночь и весь день, текли на запад немецкие колонны, и они утекли все, кроме арьергардов, кроме заслонов, кроме тех, кому выпало прикрывать отход и кого теперь добивали в полузамкнутом кольце.

— Опоздали, — сказал командир южной бригады, немолодой подполковник, глядя на пустую дорогу с брошенными грузовиками. — На сколько, как думаешь?

— Часов на шесть, — сказал Нечаев, прикинув. — Может, на восемь. Хвост последних колонн прошёл тут под утро, не раньше. Мы бы их застали, если б не распутица да если б горючее подвезли вовремя. Шесть часов, восемь. Всю жизнь этих шести часов и не хватает.

Он сошёл с танка, прошёлся по перерезанной дороге, мимо брошенных немецких