Не мирный атом - Роман Смирнов

немца ещё летом, и не чувствовал ничего того, что полагалось бы чувствовать, — ни торжества, ни даже облегчения. Чувствовал усталость, тяжёлую, до костей, и ещё — холодную, деловую злость на то, что город придётся брать, а брать город всегда дороже, чем поле, потому что в городе каждый дом — дот, каждый подвал — гнездо, и немец, отходя, цепляется за камень руками.

— Будут держать? — спросил рядом Пушкарёв, новый ротный, пришедший с маршевой неделю назад и уже обстрелянный так, что от прежней необмятости не осталось следа.

— Будут, — сказал Дроздов. — Но недолго. Видишь, жгут?

Над городом в нескольких местах поднимались не пожары боя, а другие дымы — чёрные, жирные, ровные. Так горят склады, которые поджигают свои, уходя. Так жгут то, что не успеть вывезти и нельзя оставить. Дроздов знал эти дымы. Они означали, что немец город не держать собрался, а оставлять, — что приказ у него не «стоять насмерть», а «отойти, разрушив». И это было хорошо и плохо разом: хорошо — потому что не будет недельной мясорубки за каждый квартал; плохо — потому что отходящий немец оставляет за собой выжженную землю, мины в каждом доме, фугасы под мостами, и входить в такой город страшнее, чем брать обороняемый, потому что обороняемый хоть стреляет в открытую, а оставленный убивает исподтишка, из-под пола, из стены, через неделю после того, как ушёл последний немецкий солдат.

Ночью пришёл приказ — не от Дроздова зависевший, спущенный сверху, с тех высот, где двигали не роты, а армии. Утром общий штурм. Танки придаются. Город охватить с севера и юга, отрезать дорогу на запад, не дать гарнизону уйти организованно, а кто не уйдёт — взять в городе.

Дроздов прочёл, что досталось его участку, при свете коптилки, и понял, что им — окраина, та, что ближе, рабочая слобода у железной дороги, домишки, заборы, огороды. Не центр, не вокзал, не то, за что дадут ордена. Окраина. То, что надо взять первым, чтобы по нему пошли другие, и где первым же и ляжет больше всего, потому что первый всегда платит за тех, кто войдёт по расчищенному.

Он не стал будить людей раньше нужного. Пусть спят. На войне сон — единственное, чего нельзя добрать потом, и Дроздов берёг сон своих солдат, как берёг патроны, зная цену и тому, и другому.

Штурм начался в шесть, в серой мокрой мгле, как всё на этой войне начиналось.

Сперва ударила артиллерия — долго, плотно, перепахивая немецкую окраину, и Дроздов лежал за насыпью и слушал свой огневой вал с той смешанной благодарностью и страхом, с какой пехота всегда слушает свою артиллерию: благодарностью — за то, что бьёт по тем, кого тебе сейчас атаковать, страхом — за то, что ляжет коротко, по своим, как ложилось не раз. В этот раз легло хорошо. Артиллеристы за два года научились класть точно, и вал пошёл вперёд ровно, как гребёнка, расчищая дорогу, и Дроздов поднял своих следом за ним, в тот зазор между разрывами и атакой, который и решает дело, — встал и пошёл, и за ним встала и пошла его полторы роты, через насыпь, через огороды, к первым домам слободы.

Дальше было то, что Дроздов знал наизусть и чего не пожелал бы никому. Городской бой — это не цепи и не поле. Это десяток коротких, злых, отдельных схваток, идущих одновременно и невидимых одна другой: за этот дом, за тот сарай, за угол, за подвал. Командир в таком бою не командует — он не видит дальше своего угла. Он может только подготовить людей заранее, разбить на штурмовые тройки, как учили по новым наставлениям — тех, что пошли по армии в этом году, с разделением ролей, с гранатой вперёд автомата, с прикрытием на каждом шаге, — и отпустить их, и драться вместе с ними за свой собственный угол, надеясь, что соседние тройки делают своё.

Тройки делали. Это Дроздов отметил даже в горячке боя, тем краем сознания, который у командира никогда не отключается: люди дрались грамотно. Не лезли в лоб, не бежали толпой под пулемёт, как бежали в сорок первом и сорок втором, оставляя под каждым домом по отделению. Они работали — забрасывали гранатой, входили после разрыва, прикрывали друг друга, обходили. Их учили этому полгода, и наука, оплаченная чужой кровью год назад, сегодня сберегала их собственную. Дроздов видел, как тройка Сёмушкина взяла дом, из которого бил пулемёт, не потеряв ни одного: граната в окно, рывок, очередь в дыму — и пулемёт замолчал, а трое живых пошли к следующему дому. Год назад этот дом стоил бы отделения. Сегодня он не стоил никого.

К полудню слобода была их. Немец отходил — огрызаясь, цепляясь, оставляя заслоны, но отходил, и видно было, что отход этот не бегство, а порядок: он отступал из города по плану, выводя главные силы на запад, по той самой дороге, которую Дроздову не было приказано перерезать, потому что перерезать её должны были танки, охватом, севернее и южнее. И Дроздов, взявший свою окраину, мог теперь только смотреть, как делается большое дело, которое было уже не его делом, а тех, кто двигал армии.

И большое дело делалось. К вечеру с севера и юга подошли танки — не его забота, чужая, но он видел в бинокль, как они идут, как замыкают, и понимал, что немцу в городе остаётся либо успеть выскочить по последней не перехваченной дороге, либо остаться и попасть в мешок. Немец, как всегда у Бека, успел. Не весь — арьергарды, заслоны, не успевшие отойти роты остались в городе и были взяты или перебиты, — но главные силы выскользнули, организованно, по-немецки, бросив технику, которую не вывезти, взорвав за собой мосты. Кольцо замкнулось на пустоте больше, чем на войсках. Город взяли. Гарнизон — наполовину.

Это Дроздов узнал потом. А пока, к ночи после штурма, его полторы роты вышли к центру, к разбитой площади, на которой уже стояли чужие танки и ходили чужие пехотинцы — соседи, вошедшие с другой стороны, — и стало ясно, что город взят, что брать больше нечего, что можно встать и не идти дальше. Дроздов остановил своих у обгорелого здания с сорванной вывеской и сам прислонился к стене, и только тут, прислонившись, понял, как устал, — ноги не держали, и он сполз по стене и сел на корточки, и сидел, глядя на взятый город, в котором кое-где ещё постреливали, добивая последние очаги.

Город горел. Немец,