Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

А потом бревно взорвалось.

Глава 16

Ствол лопнул вдоль реза изнутри, и половинки его разлетелись. Полотна рамы сорвало. Ударная волна дошла до нас толчком в грудь, и из белого облака опилок, взметнулись фигуры в сером.

Дальше время пошло рывками.

Рывок: Жаров сгреб меня за воротник и швырнул за штабель, так, что я пропахал плечом наст. Над эстакадой, там, где я стоял полсекунды назад, воздух хлопнул и потемнел полосой, но я пока не разобрал чем стреляли.

Рывок: я лежу за нижним ярусом, щекой в снегу, и сквозь просвет между стволами вижу кусок площадки. Серых фигур несколько десятков, они уже не у рамы, они бьют во все стороны сразу, длинными жгутами силы, от которых времянка складывается, как карточная, а щитовой артефакт у десятника наливается белым.

Рывок: Жаров уже не рядом. Жаров там, в этом месиве, и шинель на нем горит по левому рукаву, а он не замечает.

[Лежи! Лежи, милый, я тебя прошу. Если ты высунешься посмотреть получше, тебя может просто смести шальным ударом.]

— Я тебе уже говорил, что я не самоубийца, — пробормотал я. — Конечно я никуда отсюда не денусь.

Я жил вторую жизнь, и ни в одной не учился ничему из того, что сейчас могло бы помочь, и единственный мой вклад в этот бой состоялся четверть часа назад, когда я сказал Жарову подогнать охрану. Поэтому я вжался в снег и смотрел в просвет между стволами, запоминая, раз уж больше ничего не мог сделать.

Их было шестеро, причем каждый из них был довольно сильным магом. Оцепление у пилорамы легло за минуту, живое или нет, не разобрать.

Били они не так, как те, ночные, на тракте. Ночные работали залпами, вспышка и пауза. Эти лили силу непрерывно, жгутами, меняя направление на ходу, не жалея маны и от их ударов щитовой артефакт одного из охранников, рассчитанный на заградительный огонь просел за полминуты и лопнул с тонким звоном, который я почувствовал зубами.

Но их было шестеро. А охраны, заранее подтянутой, стянутой Жаровым к раме, оказалось вокруг них полторы сотни.

С вышек ударили прожекторные зеркала. Плотные белесые лучи прошли над площадкой крест-накрест, и там, где луч цеплял серую фигуру, фигура спотыкалась, будто с разбега входила в воду.

Стрелки от времянок били залпами, по очереди, не давая пауз. Двое серых прорвались было к моим штабелям и я увидел, как наперерез им, через открытое место, пошел Жаров с дымящимся рукавом, и с ним еще четверо, но дальше просвет мне заслонило.

Грохот стоял еще минуты три. Потом он стал реже, а потом наступила звенящая тишина.

— Петр! — раздался голос Жарова. — Живой?

— Живой.

— Лежи еще. Зачищаем.

[Как это было страшно, милый!]

— Нашим про это ни слова, поняла? Нечего их волновать почем зря, раз все разрешилось, — я сказал так, чтобы Жаров не услышал.

[Хорошо.]

Я вылез из-за штабеля, когда всё закончилось. На площадку, которую было не узнать. Снег был истоптан и полосами оплавлен до земли; времянки догорали под струями ручных гасителей, а от пилорамы не осталось ровным счетом ничего.

У разлома, оцепленные двойным кольцом, лежали лицом вниз четверо в сером, и на запястьях у них были наручники, каких я не видел даже у Жарова: массивные, с вязью контуров по всему браслету, и от этих наручников по телам лежащих проходила мелкая дрожь. Еще двое лежали в стороне, накрытые брезентом, и по тому, что они были накрыты с головой, вопросов о них не было.

Жаров стоял у разлома, уже без шинели, с рукой, перехваченной свежим бинтом поверх рукава, и смотрел внутрь ствола сосны. Точнее того, что от него осталось. Я подошел и встал рядом.

Ствол был полым. В комлевой трети, на протяжении саженей четырех, сердцевина была выбрана начисто, и внутренняя поверхность полости несла ровные следы инструмента. Вдоль стенок шли крепления, кожаные петли и упоры: шесть лежачих мест, как гамаки в трюме. В головах каждого места сидел в гнезде артефакт: серые невзрачные диски, теперь выгоревшие, с потрескавшейся глазурью.

— Сокрытие, — сказал подошедший офицер охраны, присев над диском. — Полный контур: звук, тепло, дыхание, магический след. Шесть контуров внахлест. Господин полковник, такие изделия… я о таких читал, но вживую никогда не видел.

— А как они дышали? — Инженер-полковник был бледен ровной бледностью человека, который уже подсчитал, чем это могло кончиться ночью. — И как вообще успели все это провернуть?

Дырку нашли быстро: продух, косой канал в палец толщиной, выведенный под кору в борозду, со вставкой из того же серого материала. Снаружи его не отличил бы от трещины и я.

— Кусок вытащили, вырезали внутренность, а потом поставили на место, — сказал я, проведя ладонью по кромке разлома. Кромка была гладкая, со ступенькой: линия, по которой выпиленную крышку сажали обратно, была почти незаметной. — Вот тут, по шву. Работа ювелирная. Ствол вскрыли, выбрали сердцевину, уложили людей и закрыли так, что четыре проверки прошли мимо.

— А что было бы, не обнаружь вы эту полость? — тихо спросил инженер-полковник, ни к кому не обращаясь. — Ночью, когда они бы вышли, вокруг не было бы такой мощной охраны, и на то, чтобы поднять тревогу, понадобилось бы несколько минут. К тому времени они вполне могли бы развалить если не всю стройку, то по крайней мере весомую ее часть.

Ответом ему была тишина.

Делегация пережила случившееся по-разному. Половина ее провела бой за санями, лежа, и теперь покидала укрытие, отряхиваясь с достоинством, на какое была способна; один из экспертов, тот, что громче всех говорил про график и про то, что я паранойю, подошел ко мне и вместо начатой было фразы про извинения просто поклонился в пояс. Я поклонился в ответ. Разговор у нас получился короткий и весь без слов.

Дальше был час, о котором рассказывать почти нечего: протоколы и увоз пленных в глухом фургоне под конвоем. Мещерский пожал мне руку молча. Инженер-полковник поблагодарил официально, перед строем комиссии, и неофициально, отдельно, вполголоса, и во втором варианте искренности было куда больше. Я отвечал одно и то же, и это была правда: меня пригласили проверять, я проверял. Ни больше, ни меньше.

— Награды будут в Грозове, — сказал Жаров, когда мы уже ехали назад, в сумерках, и завод