Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Потерплю. Рука как?

— Царапина. Больше за шинель обидно, была новая. — Он помолчал. — Шестеро. Шестрой ранг. Такие люди на дороге не валяются. Кто-то вложил в эту диверсию целое состояние.

— И ты хочешь знать, часть чего это бревно.

— И я хочу знать, часть чего это бревно, — согласился Жаров. — Но скорее всего не узнаю. Это дело британцев, их внутрянка. Но что-то мне подсказывает, что про этих сепаратистов мы еще услышим.

До самого города он смотрел в окно.

В гостинице меня ждали все четверо. На этот раз меня не было куда дольше из-за всех разбирательств, так что ребята явно заволновались. Но я никак не пострадал и с Жаровым заранее тоже договорился, чтобы он ни о чем не рассказывал, так что я сумел просто отговориться общими фразами про бюрократию.

Дальнейшее в Новограде происходило уже без нас. Жаров задерживался, сдавать дела, так что возвращаться нам предстояло впятером, и на прощание, в гостиничной зале, был непривычно короток.

— Спасибо, Петр, ты в этой поездке отработал за роту. Езжай домой, открывай свою Лавку. Понадобишься, найду.

— В этом я не сомневаюсь.

— И правильно. — Он пожал мне руку, кивнул остальным, задержал взгляд на Хоне, сидевшем на дорожном сундуке. — Кота береги. Хороший кот.

Перед отъездом мы отправились на прощальный вечер у Петровых. Ася сходила на Базарную еще накануне, одна, без нас, как и было обещано, и вернулась к ночи, тихая, с чуть припухшими глазами, но очень счастливая и с банкой варенья.

Варенье было крыжовенное, «Петру Алексеевичу лично в руки», а о содержании их с Марфой Ильиничной разговора я спрашивать не стал. А прощальный вечер вышел уже без слез, наоборот, все прекрасно проводили время и смеху не было конца. Григорий Петрович выставил окорок из новой коптильни, и тот был так хорош, что Сема потребовал вторые смотрины коптильни, теперь со всеми нами.

Смотрины коптильни состоялись между жарким и чаем, всем мужским составом. Во дворе, у задней стены, стояло кирпичное сооружение в полтора роста, с двумя топками и железной дверцей, и внутри, в коричневом полумраке, висели на крюках окорока. Григорий Петрович показывал хозяйство скупо: открыл дверцу и повел рукой, потом закрыл.

— Холодный ход и горячий, — сказал он. — Ольха и вишня.

За чаем Варя исполнила обещанное. Она достала из папки лист и протянула Марфе Ильиничне через стол, лицом вниз, отчего-то смутившись. Марфа Ильинична перевернула, и стало тихо. На листе был Сема, которого Варя изобразила в момент объятия с матерью.

Вышло очень натурально, хотя Варя по неопытности немного попутала пропорции, но эмоциональность момента была передана невероятно точно, и это было главное.

— Это как же, — сказала Марфа Ильинична, и голос ее впервые за все наше знакомство дрогнул. — Это когда же ты нас успела… Гриша. Гриша, глянь.

Григорий Петрович глянул, и смотрел долго, и на этот раз не сказал даже «добро», а просто вышел и вернулся с рамкой, старой, дубовой, из которой было вынуто чье-то выцветшее фото.

— Под стекло, — распорядился он. — Прямо сейчас.

На прощанье Марфа Ильинична обняла каждого дважды и нагрузила нас так, что дорожная корзина не закрывалась: пироги и копчености, варенье, а отдельный сверток был надписан углем «АЗАЛИИ», которую семины родители не знали лично, но про которую услышали уже достаточно историй, так как с Азалией в целом постоянно что-то происходило забавное и это было отличной темой для рассказов за столом.

— Землячке, — пояснила она мне, увязывая. — Ученой тоже надо подкрепиться. Ты, Петр Алексеевич, ей передай: пусть заходит, как в наших краях будет, я ее уж накормлю по-человечески, а то ученые, они, кроме своих музеев, больше и не видят.

Григорий Петрович вышел провожать до саней. Постоял, посмотрел, как мы грузимся, и на прощание сказал Семе то, ради чего, я подозреваю, выходил:

— Весной приезжай. Пристрой ставить.

— Приеду, батя, — пообещал он.

— С Асей приезжай.

И ушел в дом, не дожидаясь ответа, потому что ответ на такое приглашение в этом доме мог быть только один.

Обратно мы ехали рейсовым дилижансом, и после обоза это было почти неприлично быстро. Большая казенная карета на полозьях, шестёрка коней, со сменами на станциях, верста за верстой, и тот же путь, что мы ползли неделю, дилижанс съедал за три дня, даже при том что мы останавливались на ночь в придорожных гостиницах.

На третий день, под вечер, за окном пошли места, которые узнавались уже не головой, а чем-то в груди: изгиб тракта и водокачка, а за ними первые огороды предместий. Сема прилип к окну. Варя взялась за мольберт. Хоня перебрался с сундука на спинку сиденья и уставился вперед, поверх кучерских спин.

Грозов встретил нас ветром, уже неожиданно теплым, по-настоящему апрельским, да и снег уже начал активно таять, от чего на улицах текли настоящие речки. Мы уезжали из не желавшей сдавать свои позиции зимы, а вернулись в уже вступившую в свои права весну.

Дилижанс дотащился до станции; мы выгрузились и взяли двое карет. Извозчику я назвал адрес и мы двинули.

Улица наша была уже вечерняя, в огнях. И еще с угла, из-за поворота, я увидел Лавку.

Она стояла темная, уже отряхнувшаяся от снега, и на двери белела табличка, которую отсюда было не прочесть, но я знал, что на ней написано: «Временно не работаем». Просто темный дом среди освещенных, и у меня, взрослого человека, перехватило горло от того, какой он темный.

[Ну наконец. Я вижу себя твоими глазами, милый. Заходите. Заходите скорее, мне надо увидеть вас по-настоящему.]

Ключ повернулся в замке со звуком, который я, оказывается, помнил лучше собственного голоса. Дверь отворилась, колокольчик над ней звякнул, и не успел я перешагнуть порог, как по всему дому, от торгового зала до сада на втором этаже, волной начал зажигаться свет. Ася, войдя, положила ладонь на дверной косяк и подержала так, молча, а Сема снял шапку, по-церковному.

[Наконец-то. Наконец-то. Дайте я на вас погляжу. Как долго я вас не видела, родные вы мои!]

Варя ахнула и вцепилась в мой рукав. Для нее это было чудо: дом, который сам встречает хозяина. Но еще большим чудом для нее было то, что теперь она видела уже не просто дом, а Лавку.